Официальная версия смерти Че Гевары гласит, что он был убит в Боливии. Однако Мишель Рэй не верит в это. Она решила отправиться на место событий, чтобы провести собственное расследование для Le Nouvel Observateur. Боливийская армия утверждала, что Че Гевара был ранен девятью пулями во время устроенной ими засады и скончался от ран 9 октября 1967 года. «Он мертв: он был тяжело ранен, и помочь уже было невозможно», – заявил Гари Прадо, офицер, захвативший его. Гордые своей добычей военные показали тело Че Гевары в морге Вальегранде и пригласили около 30 журналистов – среди них было всего трое иностранных корреспондентов, – чтобы те лично убедились: это действительно товарищ Кастро по оружию.
В декабре, когда Мишель Рэй прибыла в Боливию, Ла-Игера – деревня, где погиб Че Гевара, – оставалась «запретной зоной». Тем не менее, благодаря журналисту, близкому к властям, ей удалось получить аккредитацию для въезда в страну. Рэй выяснила, что Гевара умер в школе, и встретилась с учительницей Хулией Кортес, которая была там в день, когда военные привезли Че. Он сам дважды просил поговорить с ней. Несмотря на серьезное ранение в ногу, Гевара оставался полностью в сознании. «Я боялась оказаться перед дикарем, – рассказывала Хулия. – Но передо мной стоял мужчина приятной внешности с одновременно мягким и насмешливым взглядом… Я не могла смотреть ему в глаза». Ее слова подтвердили показания медсестры, которая ухаживала за Че и лечила его рану.
Расследование продолжалось. Мишель Рэй установила, что утром 9 октября в деревне приземлился вертолет с высокопоставленными военными: генералами Овандо и Лафуэнте, полковником Сентено, контр-адмиралом Угартече, а также агентом ЦРУ Феликсом Гонсалесом. Один за другим они заходили к Че Геваре, тщетно пытаясь разговорить его, и покинули школу незадолго до полудня. Около 13 часов дверь в классную комнату, где Гевару держали связанным, открылась. Вошел сержант Марио Теран с карабином на бедре. Разговор был коротким. Уже на выходе Теран резко развернулся и выстрелил в пленника. Пока Че корчился в агонии, к нему по очереди подошли двое или трое мужчин и добили выстрелами из пистолета. «Пять ран на ногах, одна – под грудью с левой стороны, одна – в горле, одна – на правом плече, одна – на правой руке» – все это были не боевые раны, а следы хладнокровной казни. Официальные власти Боливии, разумеется, отвергли версию Мишель Рэй. С тех пор она стала персоной нон грата в стране. Однако впоследствии сам Марио Теран признался: он стрелял в Че по приказу некоего Родригеса – сотрудника ЦРУ, действовавшего от имени президента Рене Баррьентоса. Ложью, сопровождавшей убийство, его исполнители надеялись разрушить героический образ повстанца, представить дело так, будто его победила армия. Но расследование французской журналистки лишь подчеркнуло их трусость – и дало мифу о Че Геваре новую силу.
Вьетнамская война разорвала прежние оковы. Присутствие женщин-репортеров в зонах боевых действий перестало быть исключением. Мужское сопротивление, возможно, ослабло, но главным итогом стало другое – опыт Вьетнама укрепил внутреннюю решимость самих женщин. Настолько, что с 1970-х годов их, не знающих страха перед опасностью, можно было встретить в любой горячей точке мира – от Ближнего Востока до Латинской Америки.
Именно там мы вновь встречаем Мишель Рэй. В феврале 1971 года она прибыла в Монтевидео – столицу Уругвая, страны, погруженной в атмосферу страха и насилия. Здесь процветала политическая коррупция, полиция применяла пытки, по улицам действовали отряды городской герильи – бойцы леворадикальной организации Тупамарос похищали людей, а ультраправые эскадроны смерти устраивали расправы и убийства, особенно в отношении журналистов. К тому же на конец года были назначены президентские и парламентские выборы, что лишь подогревало напряжение. Уругвай оказался в центре внимания не только политических наблюдателей, но и кинематографистов. Именно здесь должен был развернуться сюжет нового фильма Коста-Гавраса – мужа Мишель Рэй, за которого она вышла замуж двумя годами ранее. Его картина «Осадное положение» (État de siège) была вдохновлена событиями 1970 года, когда Тупамарос похитили и убили агента ФБР Дэна Митрионе, прибывшего в Уругвай, чтобы обучать местную полицию методам пыток.
Журналистка прибыла в Уругвай с двойной задачей: провести разведку для будущего фильма своего мужа и подготовить телевизионный репортаж о предстоящих выборах. Стремясь не привлекать к себе внимания и действовать максимально незаметно, она приехала одна, инкогнито, и остановилась у своей подруги – адвоката и журналистки Марии Эстер Хилио. Мишель опрашивала журналистов, политиков, адвокатов, полицейских, а также отправилась в тюрьму, чтобы поговорить с заключенными. За время своего пребывания она записала десятки интервью, а затем вернулась в Париж.
В октябре 1971 года Мишель Рэй вновь вернулась в Уругвай – на этот раз, чтобы осветить предвыборную кампанию. Ее сопровождали пять технических специалистов, включая двух операторов. Как и прежде, она остановилась в доме своей подруги – адвоката Марии Эстер Хилио. Но теперь Рэй вела расследование открыто. Это не осталось незамеченным: она была не только журналисткой, но и супругой всемирно известного режиссера. Утром 28 ноября в квартиру, где она проживала, ворвались трое вооруженных: двое мужчин и женщина. Журналистка испугалась худшего – что перед ней бойцы эскадронов смерти. Однако на самом деле это были члены радикальной анархистской группы OPR-33[54]. Они не собирались причинять ей вред – напротив, хотели, чтобы она взяла у них интервью и рассказала миру об их движении. С мешком на голове Рэй доставили в тайное убежище, где она провела три дня в плену – времени оказалось достаточно, чтобы международная пресса заговорила об инциденте. Мишель сдержала слово: она написала доброжелательную статью и ни в чем не обвинила своих похитителей. Тем не менее это было уже ее второе похищение – после Вьетнама.
Спустя семь лет, в июне 1978 года, американская фотограф Сьюзан Мейселас отправилась в Никарагуа по заданию фотоагентства «Магнум». Это была ее первая серьезная зарубежная командировка. В агентство она попала в 1976 году, после того как ее серия снимков стриптизерок из шоу Carnival Strippers произвела впечатление на редакторов. В Никарагуа Мейселас направилась потому, что там набирало силу подпольное повстанческое движение, оставшееся практически вне поля зрения международной прессы. «Сандинисты» вели борьбу против диктатора Анастасио Сомосы – ставленника и союзника США. У Сьюзан не было ни знания испанского, ни связей, ни четких указаний, но ею двигало возмущение: собственная страна поддерживала жестокий и коррумпированный режим. «Мне было стыдно быть американкой», – признавалась она позже.
В Манагуа Сьюзан Мейселас познакомилась с журналистом левого издания La Prensa. Между ними быстро установились доверительные отношения, и он согласился отвезти ее в Масаю – город, расположенный менее чем в 30 километрах от столицы. Там он провел ее в район Монимбо, один из оплотов сандинистского сопротивления, а затем – в расположенный рядом лес. В чаще она увидела удивительную двойственность: днем эти люди вели обычную жизнь, работали, растили детей, но ночью превращались в бойцов подполья. Они изготовляли самодельные гранаты из сахара, металла и стекла. Лица их оставались скрытыми – на них были традиционные индейские маски. Мейселас фотографировала, пока хватало света и сил. Один из ее снимков запечатлел трех мужчин в масках, наклоняющихся, чтобы поднять камни, при этом они смотрят прямо в объектив. Именно эта фотография попала на обложку The New York Times Magazine – и в одночасье сделала Сьюзан Мейселас знаменитой.
16 июля 1979 года еще одна фотография окончательно закрепила успех Сьюзан Мейселас. На ней – повстанец, в одной руке сжимавший винтовку, а другой занесший бутылку с зажигательной смесью, готовясь метнуть ее в здание штаба Национальной гвардии в Эстели – городе на севере Никарагуа, ставшем оплотом сопротивления. Всего через несколько часов диктатура Сомосы пала, а к власти пришли сандинисты. Для Мейселас этот момент был особенно значим. Она искренне радовалась падению режима, поскольку чувствовала, что ее работа сыграла свою роль – помогла привлечь внимание американской и международной общественности к происходящему в Никарагуа. Репортажи о сандинистской революции не только укрепили ее репутацию, но и принесли одну из самых почетных наград в мире фотожурналистики – премию Роберта Капы.
«В Бейруте журналистика – это женская профессия», – писала британская репортерка Лиз Слай в апреле 1987 года на страницах Chicago Tribune. Она прибыла в Ливан за пять лет до этого, в 1982 году, незадолго до начала израильской военной операции «Мир в Галилее». Ей было всего 22 года. Редакция лондонского Middle East Magazine, где она тогда работала, отказалась направлять ее в Бейрут: «Слишком опасно», – заявило руководство. Тогда Лиз решилась на самостоятельный шаг – поехала как внештатная журналистка. И не прогадала: вскоре ее репортажи были опубликованы в The Sunday Times и Chicago Tribune, ознаменовав начало ее успешной карьеры.
Лиз Слай не считала свой пол помехой для работы в охваченном войной Ливане: в конце концов, бомбы и пули не разбирают, кто перед ними – мужчина или женщина. Главное отличие, по ее мнению, заключалось в другом: женщины меньше рисковали стать жертвами похищений. С 1985 года список журналистов, удерживаемых в заложниках исламистскими вооруженными группировками, становился все длиннее: Жан-Поль Кауффманн, Филипп Рошо, Джордж Хансен, Орель Корнеа, Жан-Луи Норманден… Терри Андерсон, корреспондент Associated Press, провел в плену более шести лет – с 16 марта 1985 года по 4 декабря 1991-го. Как считала Слай, именно этот фактор заставлял западные редакции все реже направлять мужчин в Бейрут – и открывал нишу для женщин-корреспондентов. Парадоксальным образом происходил переворот норм: то, что еще недавно считалось «слишком опасным для женщин», теперь стало «слишком опасным для мужчин».
Это часто приводило к иррациональным ситуациям. Фотограф Изабель Эллсен рассказывала, как однажды заблудилась в районе, контролируемом «Хезболлой». Шел самый разгар похищений, а агентство AFP регулярно получало ироничные листовки: «С французами просто – они идут и бросаются прямо в пасть волку». Наступила ночь, и она заметила ополченца из ливанского шиитского движения «Амаль», стоявшего на посту у караульной будки. Растерянная и в слезах, она объяснила ему, что француженка и хочет вернуться в отель Cavalier. Ополченец посмотрел на нее так, будто узнал, что Коран был написан китайцем. Затем окинул взглядом окрестности и пробормотал: «Это невозможно, должно быть, я сплю. Французская журналистка – она либо слепая, либо наркоманка, либо умственно неполноценная». Пока она плакала, будто могла затопить весь город за ближайшие 15 минут, он наконец сказал: «Все в порядке, я вас провожу».
Тем не менее в 1975 году, когда в Ливане разразилась гражданская война, женщин-журналисток там было еще немного. Джослин Сааб была одной из них. Франко-ливанская независимая репортерша двумя годами ранее впервые приобщилась к крупному репортажу, освещая Арабо-израильскую войну – с камерой наперевес. Весной 1975 года она собиралась отправиться во Вьетнам, но, узнав о нападении христианских фалангистов 13 апреля на автобус с палестинцами в Бейруте и последовавшей за этим гражданской войне, решила немедленно отправиться в столицу Ливана. Этот порыв объяснялся не только ее привязанностью к Ливану и Бейруту – месту ее рождения 29 лет назад – но и пропалестинской позицией. Рожденная в католической семье, Джослин выросла в мусульманских кварталах западного Бейрута, счастливо живя в смешанном сообществе. Будучи студенткой Университета Святого Иосифа, она активно выступала за права палестинцев. В 1974 году Сааб стала первой журналисткой, которой удалось попасть в тренировочный лагерь группы смертников-фидаинов из «Фронта отказа», тайно организованный на ливано-сирийской границе. Шесть лет спустя, в августе 1982 года, она стала единственной журналисткой, допущенной Ясиром Арафатом на борт корабля, доставившего ее в Тунис. Там она сняла фильм «Корабль изгнания» (Bateau de l’exil).
Джослин Сааб с камерой исследовала разрушенные улицы Бейрута. Она снимала город в руинах, повседневную жизнь семей, потерявших все, страдания женщин и сирот. Фоторепортерка также стала свидетелем массовых убийств, в частности в январе 1976 года в районе Карантина. Гражданская война в Ливане, в ходе которой христианские милиции противостояли Организации освобождения Палестины (ООП), началась всего восемь месяцев назад. 18 января христианские отряды вошли в трущобы Карантины – населенные палестинцами, сирийцами и курдами, – и устроили жестокую резню. Сааб приехала после погромов, но успела записать свидетельства выживших – их слова и действия. За этот репортаж она получала угрозы смерти: в некоторых газетах даже объявили награду за ее голову. Несмотря на это, Сааб вернулась в Париж, но не смогла удержаться от новой поездки в Бейрут, чтобы продолжить съемки и рассказать другие истории.
Франсуаза Демюльдер была единственным фотографом, присутствовавшим прямо во время резни в Карантине. Приехав в Ливан 25 декабря 1975 года по заданию фотоагентства Gamma, она вскоре присоединилась к штаб-квартире фалангистов Пьера Жмайеля в Восточном Бейруте. 18 января следующего года, в день штурма трущоб, Демюльдер сопровождала группу милиционеров в капюшонах, следуя за одним из самых жестоких из них. Его безграничная жестокость проявлялась в том, что он систематически убивал женщин, детей и стариков, выманивая их из домов по одному. Перед каждым выстрелом он приказывал Франсуазе опустить камеру. Пока продолжались убийства, район охватывал огонь, а бульдозеры безжалостно уничтожали все на своем пути. Внезапно около полусотни палестинцев – мужчин, женщин и детей – вышли вперед, размахивая белыми платками. Среди них выделялась старая женщина, закутанная в белое, которая встала перед милицейским, раскинув руки и умоляя прекратить резню. В этот момент Франсуаза Демюльдер вновь подняла камеру и запустила затвор.
В результате «этнической чистки» в Карантине погибло от шести сотен до тысячи человек – все мирные жители. Пленки Демюльдер, отправленные транзитом через Амман, добрались до Парижа лишь спустя две недели. Она получила телекс-сообщение от агентства Gamma: «Отличный репортаж, но мы упустили американский рынок». Вернувшись в Париж, Франсуаза обнаружила, что снимок старой женщины, молившейся перед милицейским, не был опубликован – агентство посчитало его «недоэкспонированным». Однако спустя восемь месяцев фотография появилась в Die Zeit. Учредитель фонда World Press Photo Foundation заметил ее и выдвинул на премию за лучшую фотографию года. Вскоре Демюльдер стала первой женщиной, удостоенной премии World Press в 1977 году. Ее фотография облетела весь мир и даже украсила стены Бейрута. Христианские милиции пришли в ярость: Франсуазе, получавшей угрозы, запретили находиться в их рядах. Ее снимок разрушил легенду, которую пропаганда милиций всеми силами пыталась создать, – легенду о «хороших» христианах против «плохих» палестинцев, о борьбе добра со злом.
В сентябре 1982 года Катрин Лерой стала свидетельницей еще одной резни – в палестинских лагерях Сабра и Шатила на юге Бейрута. За три месяца до этого, в июне, Израиль начал операцию «Мир в Галилее»: армия ЦАХАЛ продвинулась на восток и север от ливанской столицы, стремясь положить конец обстрелам своей территории со стороны бойцов Организации освобождения Палестины во главе с Ясиром Арафатом. На этом фоне израильская армия обрела временного союзника – христианских фалангистов, решивших воспользоваться удобным моментом и при поддержке внешней силы покончить со своими старыми врагами – палестинцами. 16 сентября израильтяне открыли фалангистам доступ в лагеря. В течение двух дней те устраивали кровавую бойню, убивая без разбора мужчин, женщин, детей. По разным оценкам, погибло не менее полутора тысяч человек, возможно, гораздо больше. 18 сентября журналистам разрешили въезд в Сабру и Шатилу. Катрин Лерой прибыла туда вместе с репортером Тони Клифтоном, с которым работала над книгой о Ливане под названием «Бог плакал» (God Cried). То, что они увидели, повергло их в ужас: узкие улочки были завалены телами, братские могилы вырыты впопыхах, лица погибших застыли в выражении страха. Лерой, привыкшая к смерти на передовой, была потрясена – жестокость в лагерях не имела ничего общего с боем. Это была хладнокровная резня. Глубокое отвращение, которое она испытала, стало для нее пределом: после Сабры и Шатилы Катрин Лерой решила окончательно оставить военный репортаж.
Пять лет спустя лагерь Шатила все еще оставался обитаемым – среди развалин продолжали жить палестинские беженцы. Теперь его контролировали сирийские военные и боевики шиитского движения «Амаль». Мужчинам запрещалось покидать лагерь, женщинам – входить, а журналистам доступ был и вовсе закрыт. Тем не менее Катрин Жантиль и ее операторке удалось приблизиться к лагерю благодаря помощи единомышленников. Чтобы проникнуть внутрь, они притворились медсестрами и пронесли небольшую камеру, разобранную на части и спрятанную среди вещей. «Мы создали портрет семьи, символичной в своей боли и судьбе, – писала она. – Отец погиб, дочь была убита в день собственной свадьбы, а сын, Абед, по прозвищу Охотник, взял в руки оружие после того, как из укрытия, спасшего ему жизнь, увидел, как убивают его брата во время резни 1982 года». Из лагеря журналисток вывела группа палестинских женщин. Их смелый и редкий репортаж получил специальный приз Figra[55].
С середины 1970-х до второй половины 1980-х годов в Ливане, на фоне подъема движения «Хезболла», для женщин-журналисток появилось новое обязательное условие: чтобы получить интервью у лидеров организации, они должны были покрывать голову. В районах, находившихся под влиянием «Хезболлы», улицы украшали гигантские фрески с изображением духовного наставника и вдохновителя движения – аятоллы Хомейни.
В январе 1979 года, когда шах покинул Иран, а аятолла Хомейни вернулся в Тегеран после пятнадцати лет изгнания, мировая пресса с трудом осознавала масштаб и смысл происходящей революции. За редким исключением – специалистов по региону – большинство журналистов почти ничего не знали о шиизме. Лишь к марту, с провозглашением Исламской Республики, картина начала проясняться: Революционная гвардия утвердила свою власть, революционные трибуналы заработали в полную силу, оппозиция была подавлена, а в стране шла подготовка конституции, полностью основанной на нормах исламского права.
Именно в этот переломный момент Ориана Фаллачи получила возможность встретиться с «Высшим руководителем Ирана». К тому времени за ней уже закрепилась репутация блестящего интервьюера – острого, неудобного, опасного. Ходили слухи, что она никогда не уходила с интервью без «скальпа» собеседника. Сама Фаллачи сравнивала свою работу с боксерским поединком и готовилась к каждому разговору так, будто выходила на ринг. В списке ее собеседников – политические лидеры мирового масштаба: Генри Киссинджер, Зульфикар Али Бхутто, Голда Меир, Индира Ганди, Мохаммед Реза Пехлеви, с которым она беседовала в Тегеране в октябре 1973 года. Она не обошла ни одной щекотливой темы: отсутствие свобод в стране, политические репрессии, страх, которым была пронизана жизнь иранцев под его режимом.
В сентябре 1979 года по заданию The New York Times Ориана Фаллачи вновь отправилась в Иран – взять интервью у аятоллы Хомейни. Ее путь лежал в Кум, где жил духовный лидер революции. Иранские власти заставили ее ждать десять дней. Наконец, 12 сентября за ней приехали. Хомейни принимал ее в медресе Файзия, где обычно проводил свои аудиенции. Его сопровождали двое: переводчик и Абольхасан Банисадр – соратник по изгнанию и один из разработчиков новой конституции Исламской Республики. Именно он, как посредник, настоятельно порекомендовал Фаллачи надеть чадру. Неохотно, но она согласилась. В небольшой комнате, где должно было состояться интервью, Фаллачи разулась, по местному обычаю села на ковер и установила перед собой магнитофон Nagra, приготовив про запас и второй – карманный. Вошел Хомейни, устроился напротив. Интервью начиналось.
Ориана Фаллачи наносила удар за ударом. Без обиняков она называла поведение толпы, без устали приветствующей Хомейни, фашистским фанатизмом. Когда зашла речь о свободах и демократии, журналистка загнала духовного лидера в угол. Раздраженный, он в конце концов отрезал: «Для начала, слово “ислам” не нуждается в таких прилагательных, как “демократический”. Потому что ислам – это все, он включает в себя все».
Напряжение в комнате достигло предела, когда разговор коснулся традиций и положения женщин. Фаллачи упомянула проституток, женщин, обвиненных в измене, и гомосексуалов, за которыми велась настоящая охота и которых казнили. «Если у вас на пальце гангрена, – усмехнулся Хомейни, – вы позволите ей распространиться на всю руку или отрубите палец?» Журналистка привела в пример случай 18-летней беременной девушки, которую публично казнили в Бехшехре за прелюбодеяние. «Ложь! – возмутился он. – В исламе мы не стреляем в беременных женщин». Но Фаллачи настаивала: об этом писали все иранские газеты. Когда доводы закончились, Хомейни холодно произнес: «Она получила то, что заслужила».
Затем прозвучал вопрос о чадре: «Эта чадра, которую меня заставили надеть, чтобы прийти к вам, и которую вы заставляете носить всех женщин… Почему вы принуждаете их скрываться под этой неудобной и нелепой одеждой, мешающей работать и даже просто двигаться?» Фаллачи говорила о сегрегации: ее жертвами стали женщины, которым запрещалось работать вместе с мужчинами, отдыхать с ними на пляже или в бассейне. «Им велят купаться отдельно, в чадре. Кстати, как вы себе это представляете – плавать в чадре?» Лицо Хомейни помрачнело. Взрыв раздражения не заставил себя ждать: «Это вас не касается. Наши обычаи вас не касаются. Если вам не нравится чадра – не носите. Потому что чадра предназначена только для приличных и добродетельных молодых женщин». «Простите?» – переспросила ошеломленная Фаллачи. Хомейни повторил свою фразу. «Благодарю вас, имам, вы – настоящий джентльмен, – парировала она. – И, следуя вашему совету, я снимаю эту дурацкую средневековую тряпку прямо сейчас». С этими словами она встала и стянула с себя чадру.
Разъяренный Хомейни встал и покинул комнату, прервав интервью. Фаллачи не собиралась уходить: она возмущенно напомнила, что имам сам согласился на разговор, а список ее вопросов еще не был исчерпан. В ситуацию вмешался сын духовного лидера Ахмад – именно ему удалось уладить конфликт. На следующий день интервью продолжилось, и, несмотря на инцидент, тон журналистки остался столь же жестким и бескомпромиссным.
Чадра и платок – символы покорности иранских женщин – неожиданно могли стать преимуществом для женщин-репортеров. Фотограф Кристин Шпенглер использовала их, чтобы слиться с толпой: порой – чтобы спрятать камеру, чаще – чтобы приблизиться к иранским женщинам. «Стоило мне накинуть на голову простую черную косынку, – писала она, – и все женщины тут же видели во мне сестру». Парадокс – орудие подчинения превращалось в средство свободы…
«В Пекине находилось около двух тысяч журналистов самых разных профилей. Женщин среди них было очень мало. Женщин-фотографов – еще меньше», – вспоминала Изабель Эллсен.
Студенческие демонстрации на площади Тяньаньмэнь начались 15 апреля 1989 года. Однако телеканалы CNN, CBS, BBC и другие оказались в Пекине с самого начала событий и смогли вести прямые трансляции – что стало беспрецедентным случаем в истории большого репортажа – только потому, что изначально прибыли освещать другое мероприятие, которое в итоге не состоялось: визит Михаила Горбачева в Китай. Большинство специальных корреспондентов разместились в отеле Beijing Hotel – роскошном здании на углу Чанъаньцзе, всего в нескольких сотнях метров от площади Тяньаньмэнь. Именно там телекомпании установили свои камеры.
Надежда на открытость китайского правительства рухнула 20 мая, когда было введено военное положение и в Пекин вошли танки. В ночь с 3 на 4 июня военные жестоко подавили протест, устроив бойню. По данным Красного Креста, число погибших достигло 2600 человек, еще около десяти тысяч были ранены.
Вечером 3 июня британская журналистка Кейт Эди находилась на улице вместе с оператором BBC. Увиденное повергло их в ужас. Десятки грузовиков двигались по Чанъаньцзе в сторону площади Тяньаньмэнь. Солдаты стреляли вслепую по боковым улицам, открывали огонь по демонстрантам, попавшим в западню. Площадь была покрыта телами, залита кровью. Раненых увозили как могли – на тележках, носилках, даже на велосипедах. Кейт стояла так близко к колонне грузовиков, что видела, как солдаты стреляют в толпу. «Нельзя подходить ближе, это слишком опасно», – сказал оператор. «Но мы ведь останемся, правда?» «Да», – ответил он. Они остались. Чтобы быть свидетелями. Чтобы рассказать правду – ту, которую китайские власти будут отрицать. Позже ночью они добрались до детской больницы. Паника, кровь, истошные крики. Пол в коридорах был залит кровью. Оператор продолжал снимать.
За пять часов Кейт Эди обошла почти весь город. В какой-то момент попала под залповый огонь. Упала. А когда поднялась, оказалась среди раненых и мертвых. Пуля оцарапала ее левую руку. Она осталась одна. В городе, охваченном тревогой и хаосом. Решила вернуться в отель – штаб-квартиру BBC. Сквозь толпу она пробивалась почти на ощупь, перешагивала через тела, бежала так быстро, как могла. Без колебаний отталкивала полицейских – ей нужно было пройти. Когда добралась до отеля, двери оказались заперты. Тогда она полезла наверх. Царапая ладони, сдирая кожу, карабкалась по стене. И все же попала внутрь. Пока Кейт Эди рисковала жизнью на улицах Пекина, многие другие журналисты оставались в отеле, наблюдая за бойней с балконов – или снимая происходящее с безопасного расстояния.
В ту ночь на площади Тяньаньмэнь были и другие женщины-репортеры – в том числе фотографы Изабель Эллсен и Анна Клопе из агентства «Сипа» (Sipa). Клопе, более опытная, делилась советами – они оказались бесценными для Эллсен. Однако в ночь перед военной операцией каждая из них работала отдельно. Эллсен затянуло в толпу как раз в тот момент, когда солдаты начали стрелять. Она двигалась вперед, против хода бегущих, и в какой-то момент оказалась в первых рядах демонстрантов. Она включила фотоаппарат – и вспышка сработала. Яркая, совершенно неуместная вспышка. «Несколько солдат посмотрели на меня. Я подумала: ну вот, вспышка. Сложно было подумать, правда? Браво. Отлично. Сейчас они выстрелят. Я мертва. Конец». Но солдаты прошли мимо строевым шагом – и начали стрелять в другую сторону. Она застыла, парализованная, не смогла сделать ни одного кадра. «Гораздо позже, – писала она, – я научилась фотографировать так же рефлекторно, как дышать».
Ночью 2 августа 1990 года армия Саддама Хусейна, президента Ирака, вторглась в Кувейт с намерением аннексировать страну. В это время Мартина Ларош-Жубер, журналистка France 2, находилась в отпуске в Биаррице. Узнав о случившемся, ее отец, профессиональный дипломат, резко спросил: «Почему ты все еще здесь?» Мартина немедленно вернулась в Париж.
«На мгновение редакция задумалась: стоит ли отправлять в Саудовскую Аравию женщину? – вспоминает журналистка. – Дилемма быстро разрешилась: все мужчины были заняты». Идея о том, что война в Персидском заливе стала трамплином для женщин, желающих попасть в зону боевых действий, довольно распространена среди французских журналистов. Мужчины были в отпуске, на пляже с семьями, – и женщин выбрали по умолчанию. Но эту версию стоит разобрать подробнее. Во-первых, она применима в основном к Франции. В США женщины уже давно стали привычными фигурами на поле боя – начиная с войны во Вьетнаме и заканчивая конфликтами в Центральной Америке и Ливане. Во-вторых, вряд ли стоит полагать, что мужчины-журналисты ни разу не отказывались от отпуска ради войны. В-третьих, французские телеканалы и раньше отправляли женщин в горячие точки. Достаточно вспомнить Мемону Хинтерманн, освещавшую конфликт в Чаде еще в 1984 году.
Нежелание допускать женщин к освещению военных конфликтов отрицать невозможно. Но, как уточнила Мемона Хинтерманн в январе 2023 года, выступая в Пресс-клубе Франции, это нежелание исходило вовсе не от редакций. «Отправить женщину-репортера в Саудовскую Аравию было непростой задачей, – вспоминала она. – <…> Они разведут базар, будут контактировать с армией три-четыре недели – для чего?» Под «ними» она подразумевала вовсе не редакторов, а Министерство обороны и военных. И уточняла: «Проблему представляли не столько коллеги».
Следует понимать, что с информационной точки зрения война в Персидском заливе – первый конфликт, транслировавшийся по телевидению в прямом эфире. Она продолжалась более полугода и проходила в два этапа: сначала – ожидание войск коалиции под командованием США в Саудовской Аравии, затем – их наступление, начавшееся в январе 1991 года. Это не значит, что зрители следили за войной непрерывно, но медийное сопровождение было плотным: поток изображений и комментариев подпитывался практически без перерыва. Для этого требовалась рабочая сила – полноценные, постоянно обновляемые съемочные группы. И в этих группах были женщины.
Война в Персидском заливе ознаменовала собой медийное торжество единственного на тот момент круглосуточного международного новостного канала – CNN. Одной из тех, кто особенно выиграл от этой новой информационной эпохи, стала журналистка Кристиан Аманпур. Позже The New York Times напишет о ней: «Где война – там и Кристиан Аманпур».
Кристиан Аманпур была иранского происхождения: ее семья покинула Иран в 1979 году, когда ей было 20 лет. В 1983 году она пришла на CNN, где поначалу слышала обескураживающее: «С таким акцентом тебе никогда не попасть в эфир». Но будущее сказало иначе. Ей доверяли, она выделялась и, освещая падение коммунизма в Восточной Европе (1986–1989), утвердилась как одна из самых ярких журналисток своего времени. Именно репортажи и прямые включения с места событий во время войны в Персидском заливе принесли ей ту славу, которой не удавалось достичь ни одной другой женщине-репортеру. Она стала первой женщиной, вошедшей в пул журналистов, сопровождавших американскую армию в ходе операций, организованных Пентагоном. В 1992 году стремительный успех вознес ее на должность главного международного корреспондента CNN. А уже в 1994 году пресса писала, что канал предложил ей миллион долларов в год, лишь бы она осталась.
Однако с самого начала конфликта американские телеканалы отправляли в Саудовскую Аравию и многих других женщин – например, Линду Паттильо из ABC и Марту Тейхнер из CBS. Аманпур вовсе не была единственной женщиной на CNN: среди ее коллег были и Мария Флит, и Джейн Эванс. Несомненно, присутствие женщин-репортеров в такой стране, как Саудовская Аравия, создавало определенные трудности. Чтобы пройти через контрольно-пропускные пункты, Кристиан Аманпур приходилось иметь сопровождающего мужчину, которого она порой выдавала за своего мужа. «У нее было 12 мужей», – с юмором замечал Тед Тёрнер, основатель CNN. Тем не менее подобные неудобства были явно недостаточны, чтобы запретить женщинам доступ к местам событий.
Катрин Жантиль охарактеризовала войну в Персидском заливе как «одну из величайших афер века в СМИ»: «Американцы, травмированные образами Вьетнама, из-за которых они проиграли телевизионную битву и впоследствии сам конфликт, решили вывести на передний план “большую Берту”[56], чтобы контролировать прессу». Цензура была чрезмерной. Кроме того, американцы отдавали явное предпочтение своим телеканалам: «…[они] ходили перед Кристиан Аманпур на задних лапах», – писала Элизабет Эллсен. Приходилось записываться в списки, вывешенные на стенах, в надежде попасть в одну из групп, организованных военными. Люди толкались локтями, доходило до того, что вычеркивали имена коллег, чтобы вписать свои. В таких условиях неповиновение стало профессиональным долгом: «В течение семи месяцев задача офицеров военной связи была – контролировать нас и не дать вырваться», – вспоминала Эллсен.
Как рассказывала Катрин Жантиль: «Мы были посреди пустыни и постоянно нарушали правила, установленные американцами, – без аккредитации, без “сопровождающего цензора” из пресс-службы армии и, в довершение всего, мы “маскировались” под военных, надевая форму цвета “песок пустыни”. Это был единственный способ остаться незамеченными и делать свою работу на этом огромном голливудском поле боя». Она и ее команда на внедорожнике случайно оказались на британской позиции, где солдаты были экипированы в противохимические костюмы и маски, практически не видели и не слышали – особенно крик «Журналисты!», который издавали несчастные пассажиры машины. Следует добавить, что во время наземного наступления в Ираке военные опасались появления отрядов смертников. Катрин Жантиль и ее спутники спокойно вышли из машины с поднятыми руками и молились, чтобы солдаты сохранили самообладание. К счастью, в тот день они его удержали.
Столь же непримиримой была Элизабет Колтон – опытная корреспондентка радио NBC в Кувейте, номинированная на награду в 1981 году за репортаж из Ливии. Однажды она вместе с итальянским оператором и испанским фотографом решила приблизиться к иракским позициям без разрешения. У нее было явное преимущество: она говорила по-арабски. Посреди пустыни трое журналистов вдруг увидели, как подъезжает группа иракцев – сначала десять, затем 20, а потом и 30 человек, размахивающих белыми флагами. «Ни воды, ни еды, – кричали они. – Мы хотим мира. Джордж Буш – хорошо. Саддам Хусейн – плохо». На горизонте не было ни одного военного многонациональных сил – Колтон и ее спутники оказались во главе группы заключенных, которым отдали свои пайки с водой и едой.
Изабель Эллсен провела три месяца в пустыне вместе с двумя другими журналистами. «Мы сидели рядком на холодном песке и жевали “Марсы”, наблюдая за падающими снарядами, словно дети во время фейерверка», – вспоминала она. Спала она во внедорожнике, «сложившись гармошкой между рюкзаками, фотооборудованием и химкостюмами». Эллсен описывала свой комплект одежды так: «Куртка из овчины на спине, куфия вокруг головы, форменные штаны и военные ботинки на ногах». Затем добавляла с улыбкой: «Во мне уже давно мало что оставалось от женщины, хотя каждое утро со смехотворным упорством я красилась перед зеркалом заднего вида машины и поливала себя “Оскаром де ла Рентой”, чтобы скрыть запах баранины, который от меня исходил».
Эта война оставила глубокий след, серьезно поколебав основы журналистской этики. Разгорелась ожесточенная дискуссия: как журналисты могли так безоговорочно подчиниться американской цензуре и пропаганде? Изабель Эллсен признавалась, что злилась на коллег, которые, приняв правила работы в пулах, пожертвовали своей независимостью и объективностью ради возможности получить нужные кадры. С этой точки зрения различий между мужчинами и женщинами практически не было. Однако вскоре вся эта полемика разбилась о конфликт другого рода – войну в бывшей Югославии, – далекий от постановочных репортажей Персидского залива, где женщины заняли по-настоящему ведущую роль.
В 1991 году Хорватия и Словения объявили независимость и вышли из состава Югославской федерации – именно с этого момента начались четыре года кровопролитных войн, которые кардинально изменили Балканы. В марте 1992 года Босния и Герцеговина также провозгласила независимость, однако сербские националисты начали политику этнических чисток против мусульман, разрушая культурное наследие, преследуя мирное население и убив по меньшей мере 50 тысяч человек, включая массовые изнасилования женщин. Несмотря на попытки миротворцев ООН вмешаться в конфликт, их силы оказались бессильны перед жестокостью сербских сил.
5 июня 1992 года Мартина Ларош-Жубер вместе со своей съемочной группой France 2 покинула Хорватию в сопровождении кортежа из 30 грузовиков «Фармацевтов без границ», направляясь в Сараево, осажденное сербскими войсками. Война в городе началась 5 марта. Телевизионная станция была разрушена бомбежками, и уже три месяца ни одного изображения не поступало из города, который местные жители описывали как ад. Кортеж, следовавший обходными дорогами, столкнулся с несколькими заграждениями. Сербские войска не разрешили проезд, и конвой был вынужден повернуть назад. Тем не менее двум небольшим грузовикам с медикаментами удалось обойти сербский контроль и проложить себе путь. «Сербы отрубят вам головы!» – предупредила их мусульманка. 10 июня грузовики въехали в Сараево, двигаясь на полном ходу, чтобы спастись от снайперов. В этот момент Мартина Ларош-Жубер охватила паника: «Я боюсь, хочу домой!» – призналась она. «Оставайся, ты еще ничего не видела», – ответила ей Изабель Ашур, молодая 25-летняя женщина, которая решилась прорваться силой и тем самым открыла первый гуманитарный коридор. Два года спустя Ашур погибнет в столице Боснии.
«Welcome to Hell» – «Добро пожаловать в ад». Такую надпись можно было увидеть на въезде в Сараево. «Бомбите, пока они не сойдут с ума!» – отдавал приказ генерал Младич своим солдатам. Один снаряд падал каждые 30 секунд. Даже гостиница Holiday Inn, где разместились журналисты, была наполовину разрушена в результате бомбардировок. Морги переполнились: хоронить мертвых было слишком опасно. Снайперы вселяли ужас в жителей города. Выйти на улицу означало рисковать жизнью. В этих условиях съемка стала одним из самых опасных занятий. Фотографы, съемочные группы, водители и переводчики становились целями для прицельного огня. 23 июля 1992 года новозеландский оператор Маргарет Мот вместе с двумя коллегами из CNN мчалась на высокой скорости к аэропорту по пустынному бульвару, прозванному Аллеей снайперов. Несмотря на быструю езду, Мот была ранена пулей, которая раздробила ей челюсть, искрошила зубы и повредила горло. «Мне казалось, будто мое лицо упало, – вспоминала она. – Я пыталась его поднять». Это вовсе не было случайностью: снайпер целился именно в нее.
Соратница из CNN, Кристиан Аманпур, которая добровольно освещала войну и постоянно ездила между Балканами и США, пришла навестить Мот в больнице в Миннеаполисе: «Когда я увидела ее, я почувствовала то, что могло быть страхом. <…> Я очень встревожилась и тут же вернулась в Сараево. Если бы задержалась, возможно, уже не смогла бы», – рассказывала она в Le Monde в августе 1993 года. В 1994 году, после нескольких месяцев лечения и ряда операций по реконструктивной хирургии, Маргарет Мот настояла на возвращении в Сараево. «Я хочу быть там, хочу быть частью этого», – говорила она. Единственной уступкой в условиях опасности для себя оставила бронежилет, который она с тех пор носила постоянно.
В период с 1991 года по июнь–июль 1992 года в Хорватии и Боснии погибло 24 журналиста, 33 получили ранения, десять попали в плен, а шестеро пропали без вести. Среди погибших не было женщин, однако они постоянно сменяли друг друга на месте событий. Перед лицом опасности, при встрече с пулями снайперов, ничто больше не отличало репортеров-мужчин от репортеров-женщин. «Подобно солдату, специальный репортер сам выбирает свою профессию, а значит – и риск, – писала Мартина Ларош-Жубер. – Тогда смерть становится частью повседневности и даже правилом игры». Она добавляла: «Подверженность риску создает у каждого репортера ощущение крайней обостренности чувств – опасное, но эйфорическое впечатление, будто сознание проясняется, а сама жизнь становится интенсивнее».
Шериф Тургут – одна из немногих турецких репортерок, освещавших войну в Боснии. «Первый раз столкнувшись со смертью, испытываешь шок, но в таких местах, как Сараево, к этому быстро привыкаешь», – признавалась она. В июле 1995 года Тургут побывала в Сребренице – через несколько недель после того, как сербская армия убила там тысячи людей. Следы, обнаруженные в пустующем с тех пор ангаре, который она посетила, свидетельствовали о кровавой бойне: «Повсюду была кровь, к стенам прилипла человеческая кожа, а пол был усеян человеческими волосами и зубами». Босния, признавалась она, стала для нее и ее коллег «огромной травмой», а вернуться к «нормальной жизни» было невозможно. Тем не менее, по ее словам, «со времен войны в Боснии я всегда хотела быть в зонах конфликтов».
На другом континенте, в Руанде, 7 апреля 1994 года и в последующие дни ужас принял новое обличье – геноцид против тутси, осуществленный хуту. Погибло около 800 тысяч человек. Менее чем через месяц телеканал France 2 направил на место событий молодую 26-летнюю журналистку Доротею Олльерик в сопровождении оператора. Для нее, недавно назначенной в «иностранный» отдел канала, это был первый специальный репортаж – и самое страшное воспоминание в жизни: «Это немыслимо. Никогда раньше я не видела столько трупов – тысячи… <…> Худшее в человечестве. Я не желаю никому пережить это». Изрубленные мачете тела, разлагающиеся останки накапливались повсюду. Беременных женщин выпотрошили. Лица многих застыли в ужасе с раскрытыми челюстями. Оператор больше не мог снимать эти поля смерти – он лишился сил, и его начало рвать. Тогда Доротея сама взяла в руки камеру: «Как молодая журналистка, я должна была держаться. Я справилась с потрясением. В то время журналистов было очень мало. Если бы мы не отправили репортаж, кто бы рассказал миру правду?»
Можно ли во имя информирования снимать все подряд? Среди груды трупов журналистка и оператор нашли двух маленьких девочек, которые еще дышали. «Мы и секунды не думали о том, чтобы их снимать – наша мысль была только о том, как их спасти». Она продолжала: «Мы привели их в дом, где находились военные тутси. Эти девочки не хотели идти в приют, они хотели остаться с нами. Они не разговаривали и были очень худыми. Но через 15–20 дней они начали снова есть. Это стало счастливой надеждой посреди войны».
Не всегда легко быть французской журналисткой в Руанде – на территории тутси, когда Францию обвиняют в поддержке геноцидного режима хуту. В середине июня Изабель Стаэс прибыла в страну по заданию France 2. 22 июня французская армия начала операцию «Бирюза», целью которой было положить конец массовым убийствам. 4 июля Руандийский патриотический фронт (РПФ) под руководством Поля Кагаме захватил столицу Кигали. Но на юге страны столкновения продолжались. Именно туда, в сторону Бутаре, отправилась съемочная группа France 2 – журналист, звукорежиссер и фотограф, а за рулем была Изабель Стаэс. На последнем контрольно-пропускном пункте зоны «Бирюзы» ее заверили, что путь свободен. Но спустя несколько километров автомобиль попал под обстрел тутси. Первая пуля пробила грудь, вторая – бедро, третья – лодыжку. Машина скатилась на откос. «Я не знала настоящего страха, – вспоминала она. – В тот день страх был настолько силен, что заглушил боль».
Журналист-фоторепортер и звукорежиссер не пострадали, а фотограф, раненый в колено, благодаря корпусу фотоаппарата избежал пули, направленной прямо в сердце. Вместе с потерявшей сознание Изабель Стаэс их взяли в плен и доставили в дом в Бутаре. Кухонный стол стал для нее операционным столом. Надзиратели безуспешно пытались облегчить ее боль, используя ветеринарные препараты. Санитар зашил рану на груди, несмотря на полное отсутствие лекарств – не было даже аспирина. Три дня они провели в плену, пока их не доставили на микроавтобусе к стадиону в Кигали, превращенном в центр международной прессы. «Я до сих пор так и не узнала, кому обязана нашим освобождением», – признавалась она в 2012 году.
Теперь это известно. В начале июля 1994 года французское правительство направило в Кигали двух посланников – Жана-Кристофа Рюфена и академика Жерара Прюнье. Миссия была секретной: им предстояло согласовать условия, которые позволили бы Франции, действовавшей по мандату, создать гуманитарную зону на юго-западе страны без риска конфронтации с тутси. Поль Кагаме, глава РПФ, признавался, что оказался в довольно неудобном положении после первой встречи с ними. Ему рассказали о похищении журналистов и о том, что они ранены. «Вы врач, – обратился он к Рюфену. – Сможете их осмотреть? Как нам их эвакуировать?» Затем последовал эпизод с микроавтобусом и прибытием на стадион в Кигали. Очевидно, журналисты тут же узнали Жана-Кристофа Рюфена. Так миссия перестала быть секретной…