В октябре 1965 года Дики Чапелл отправилась во Вьетнам уже в пятый раз. Она бывала там еще в 1961-м – в ту пору, когда официально утверждалось, что США направили во Вьетнам лишь «военных советников» для помощи сайгонскому правительству в борьбе с партизанами-коммунистами, которых поддерживал Север. Однако ее фотографии говорили об обратном. Они не только раскрыли реальное военное присутствие американцев, но и принесли ей престижные награды, включая премию Джорджа Полка.

Разведенная с 1956 года и не имевшая детей, Дики Чапелл отдалась своему делу без остатка. Ее жизнь наполняли адреналин сражений и чувство сплоченности, которое рождается между солдатами на передовой. «Когда придет мой час, – говорила она, – я хочу быть в патруле с морскими пехотинцами». Именно так все и случилось.

Утром 4 ноября Дики Чапелл сопровождала взвод морской пехоты в наступательной операции «Черный хорек» (Black Ferret) в Южном Вьетнаме. Недалеко от деревни, занятой силами Вьетконга, отряд вступил в бой на поле сахарного тростника – именно там развернулась трагедия. Лейтенант, шедший впереди Чапелл, задел нейлоновую рыболовную леску, соединенную с самодельной миной, собранной из гранаты и артиллерийского снаряда. Взрыв унес жизни шести морских пехотинцев; осколок попал Чапелл в шею, задев сонную артерию. Ее попытались эвакуировать на вертолете, но было уже слишком поздно. Фотограф Associated Press Анри Юэ, также находившийся при отряде, запечатлел ее последние мгновения, пока отец Джон Макнамара совершал над ней последнее таинство. Сам Юэ погиб в 1971 году: его вертолет был сбит северовьетнамскими войсками.

В 46 лет Дики Чапелл стала первой женщиной – военным корреспондентом, погибшей во Вьетнаме. Ее тело доставили в США в сопровождении шестерых морских пехотинцев. Вскоре она была похоронена с воинскими почестями. Комендант корпуса морской пехоты генерал Уоллас Грин отдал ей дань уважения: «Ее коллеги из прессы сказали, что она умерла рядом с теми, кого любила. И надо признать – уважение, восхищение и верность были взаимны».

Билет в один конец

Отправка американских «военных советников» в 1961 году, полномасштабное вмешательство США в 1965-м, постепенный вывод войск в 1969-м и заключение мирных соглашений в 1973-м – война во Вьетнаме была долгой и кровопролитной, через которую прошло множество журналистов. Сюда стекались репортеры печатных изданий, радио, телевидения, информационных агентств, кинохроники, не говоря уже о технических специалистах, операторах и звукооператорах. С ноября 1965-го по апрель 1966 года армия США выдала 1100 аккредитаций. Среди них выделялись «постоянные» – около четырех сотен, которые обычно оставались на год, пока их не замечали, и «туристы», приезжавшие группами с гидами и переводчиками, чтобы уехать через одну-две недели.

Сколько же специальных репортеров-женщин приехало во Вьетнам? В книге Вирджинии Элвуд-Экерс «Женщины как военные корреспонденты на Вьетнамской войне: 1961–1975» (Women War Correspondents in Vietnam war: 1961–1975) 1988 года насчитывается 72 журналистки, в основном американки. В свою очередь, Джойс Хоффманн в книге 2008 года «Сами по себе: женщины-журналистки и американский опыт во Вьетнаме» говорит о 467 женщинах, присутствовавших на протяжении всего конфликта, из которых более половины были американками. Отчасти такой разрыв объясняется различиями в роли, которую играли эти женщины: например, журналистка, никогда не выезжавшая на места боевых действий, вряд ли считается «специальным репортером». В целом, хотя собрать точную статистику сложно, можно примерно оценить число женщин, занимавшихся серьезными репортажами, в районе ста человек. Это делает Вьетнамскую войну значимым эпизодом в истории борьбы женщин за признание в журналистской профессии. Однако стоит учитывать и еще один важный факт: по меньшей мере четверть из них были внештатными, независимыми журналистками – то есть не принадлежали ни к одному конкретному изданию, что среди мужчин было крайне редким явлением. За этим скрывается иная реальность – женщинам часто было труднее получать возможность освещать события Вьетнамской войны.

Типичным примером внештатной репортерки была Катрин Лерой. Во-первых, потому что она приехала во Вьетнам в феврале 1966 года самостоятельно, без поддержки редакции, а во-вторых, на тот момент она вовсе не была профессиональной журналисткой. Ей только исполнился 21 год – возраст совершеннолетия. Родители, консервативные буржуа, предсказывали ей карьеру виртуозной пианистки, однако классическим партитурам она предпочитала джаз. В пятнадцать лет она уехала на год в Англию и вернулась с отточенным английским – знание языка ей еще не раз пригодится. Четыре года спустя она решила бросить себе вызов. Детство под опекой матери, вызванной слабым здоровьем (астмой) и хрупким телосложением (рост – 150 см, вес – 38 кг), не сделало ее менее решительной. Катрин записалась в клуб парашютистов и получила дипломы первой и второй степени в городе Шалон-сюр-Сон. К моменту отъезда во Вьетнам у нее уже был опыт 84 прыжка с парашютом! В то же время она работала в агентстве Manpower, где ей быстро стало скучно. Но именно в парашютном клубе она познакомилась с бывшим фотографом, который освещал войну в Индокитае. Его рассказы зажгли в ее глазах огонь – она поняла, что хочет стать фоторепортером. Катрин купила фотоаппарат Leica M2, тренировалась, снимая домашнюю кошку, а затем решилась купить билет на самолет в Лаос с намерением добраться до Вьетнама. О войне она знала только то, что читала и видела в журнале Paris-Match. На месте у нее не было ни связей, ни больших денег – только пленка на 500 франков (около 800 евро по сегодняшнему курсу) и столько же наличных. «Я уезжаю максимум на три месяца», – сказала она родителям. В итоге она провела там три года.

Случай Катрин Лерой был редким, но она далеко не единственная, кто купил «билет в один конец» во Вьетнам без поддержки редакции. Юрате Казицкас было 24 года, когда в 1967 году она приехала в Сайгон. Окончив Тринити-колледж, она только начинала карьеру журналиста в журнале Look. Однако газета не хотела отправлять ее во Вьетнам, а Newsweek и информационные агентства отвечали одинаково: «У вас недостаточно опыта, это слишком опасно». Тогда Юрате решила ехать самостоятельно, но при зарплате в 60 долларов в неделю не могла позволить себе билет на самолет и расходы на месте, даже учитывая, что жизнь в Сайгоне была относительно недорогой. Чтобы собрать деньги, она участвовала в телевизионной викторине Password на канале CBS[44], где выиграла 500 долларов. Воодушевленная победой, она отправилась во Вьетнам, надеясь, что журналы в итоге примут ее статьи.

В 1967 году во Вьетнам приехала еще одна молодая женщина-журналистка – австралийка Кейт Уэбб, ровесница Юрате Казицкас, которой также было 24 года. Уэбб начала свою карьеру секретарем в сиднейской газете Daily Mirror, постепенно перейдя к написанию статей о женщинах. Однако видя, что перспектив для развития в редакции мало, она решилась на смелый шаг – самостоятельно купить билет на самолет и отправиться в Сайгон.

В отличие от многих своих коллег, Фрэнсис Фицджеральд была человеком счастливой судьбы. Ее будущее казалось предопределенным: выйти замуж за представителя американской элиты, посещать роскошные отели по всему миру и устраивать блистательные званые ужины, где собиралась бы политическая элита – в основном из демократов. Благодаря президенту Кеннеди ее отец, известный адвокат с Уолл-стрит, стал директором ЦРУ, а мать, светская львица и активная демократка, была назначена представителем США в Комиссии по правам человека при ООН. Однако Фрэнсис не желала такой жизни. Выпускница Лиги плюща, она прониклась журналистикой через свои связи, но долгое время лишь занималась рутинной работой в прессе. В 1966 году она решила отправиться во Вьетнам – всего на месяц, как она думала. У нее не было ни постоянного работодателя, ни четких планов, о чем писать, но ее приезд уже отличался от прежних случаев: ее встретил лично посол США, а остановилась она не в дешевом отеле.

Беверли Дип Кивер, Лора Палмер, Мишель Рэй… список женщин, работавших внештатно и не имеющих полевого опыта, можно продолжать. Для других журналисток, отправленных редакциями, Вьетнамская война стала возможностью доказать, что женщины способны освещать боевые действия не хуже мужчин. Однако стоит назвать и тех, кто прорвался в это мужское пространство. В 1966 году 24-летняя Денби Фосетт, которой в Honolulu Star-Bulletin доверяли лишь колонки о кулинарии и садоводстве, попросила главного редактора отправить ее в командировку в Сайгон. Получив отказ, она обратилась к конкурентам – Honolulu Advertiser, где ее предложение приняли. Там ей обещали платить 35 долларов за статью: внештатная работа, но за две статьи в неделю она могла заработать больше, чем раньше. На деле же Денби регулярно писала по три материала! А Лиз Тротта, чтобы наконец попасть на фронт и освещать события во Вьетнаме, пришлось занять пост исполнительного директора CBS News. Только тогда, в 1968 году, канал отправил ее в зону боевых действий.

В марте 1972 года Трэйси Вуд вызвала настоящую дискуссию в United Press International (UPI). По принципу ротации корреспондентов во Вьетнаме настала ее очередь отправиться туда. Руководство агентства одобрило поездку, но ее непосредственный начальник Лэндри, имевший опыт освещения нескольких конфликтов, выступил против. «Я считаю, что женщины не должны освещать войну, – сказал он Вуд. – Если с тобой что-то случится, мне будет плохо». Задетая таким покровительственным замечанием, Трэйси ответила: «А тебе не было бы плохо, если погиб бы журналист-мужчина?» После этого она ушла. Несколько дней спустя репортерка сошла с самолета в Сайгоне.

Это не война

Когда 17 ноября 1967 года итальянка Ориана Фаллачи прибыла во Вьетнам, первое впечатление ее озадачило: «Я была в Сайгоне и оглядывалась по сторонам, удивляясь – где же война?» По ее словам: «Это больше напоминало послевоенное время: продуктовые магазины ломились от еды, ювелирные – от золота, рестораны были открыты, светило солнце. Входишь в отель – лифт работает, телефон работает, вентилятор крутится, вьетнамский мальчик реагирует на малейшее движение, а на столе постоянно стоит корзина со свежими ананасами и манго. И ты не думаешь о смерти». Только ночью она поняла, что война действительно здесь. «Вдруг мне в уши ударил артиллерийский залп. Потом еще один. И еще. Стены задрожали, плитка затряслась так, что едва не разлетелась, лампа в комнате опасно закачалась. Я подбежала к окну: небо на горизонте полыхало красным».

В Сайгоне журналисты селились в одном и том же районе – в отелях на улице Ту До (прежде – Катина): Continental, Caravelle, Majestic. Одного взгляда на противогранатную сетку и военную полицию у входа было достаточно, чтобы понять: здесь останавливались американцы. В Continental гостей ждали роскошные условия: просторные, хорошо проветриваемые номера, бар на террасе с ротанговыми креслами под тентами, защищающими от солнца. Отель Caravelle стал штабом крупнейших американских телеканалов – ABC News и CBS News. Его ресторан «Елисейские поля» с белоснежными скатертями и французским хлебом снискал славу одного из лучших в Сайгоне. Ночью, с крыши девятого этажа, где подавали пиво и шотландский виски, можно было наблюдать, как небо усыпано сверкающими точками артиллерийских огней.

Но для молодых журналисток, приехавших во Вьетнам, проживание в отелях вроде Caravelle – где ночь стоила 14 долларов – было слишком дорогим. Вместо этого они селились в скромных гостиницах без телефонов и обслуживания, где порой водились крысы. Ориана Фаллачи, проведя одну ночь в Continental, была вынуждена искать более доступное жилье на улице Ту До. «Чтобы поесть, – вспоминала она, – нужно было выйти во двор, где располагалась нечто вроде закусочной, которой заведовал корсиканец, женатый на вьетнамке. Там за цену ужина в Twenty One (знаменитом манхэттенском ресторане) вам приносили яйцо и две мертвые сардины времен императора Хам Нги». Пользуясь положением, владельцы таких гостиниц нередко завышали цены, и многие журналисты предпочитали снимать комнаты в домах местных жителей – неподалеку от центра города и штабов информагентств.

Информационные агентства были первым местом, куда спешили новички – чтобы узнать последние новости или попытать счастья в поиске работы. Это нередко вызывало раздражение у штатных сотрудников. В AFP даже завели специальную папку для таких визитеров – «Корреспонденты-пиявки AFP». Катрин Лерой тоже начала с этого: по прибытии в Сайгон она постучалась в дверь Хорста Фааса, руководителя фотоотдела Associated Press. Фаас видел немало фотографов, но женщина – молодая, миниатюрная, застенчивая – просила принять ее впервые. Когда она вошла в офис, все мужчины с изумлением обернулись. «У вас есть опыт?» – поинтересовался Фаас. И тут Лерой без тени смущения поведала о подвигах, которых никогда не совершала. Обман сработал: Фаас пообещал ей 15 долларов за каждую фотографию и снабдил пленкой.

Самым трудным было заполучить журналистское удостоверение и рекомендательное письмо от информационного агентства – ведь тогда аккредитация в пресс-службе КОВПВ (Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму) проходила практически автоматически. А с карточкой КОВПВ репортеры получали право свободно перемещаться, в том числе сопровождать войска в зонах боевых действий. На удостоверении было четко указано: «Владелец этой карточки должен получить всяческое содействие и всестороннюю помощь в рамках оперативных потребностей и требований военной безопасности, обеспечивающих успешное выполнение миссии. Ему разрешается оплачивать пайки и проживание по предъявлении документа. Карточка дает право на использование воздушного, морского и наземного транспорта в соответствии с приоритетом № 3, но только на территории Вьетнама. Запись на рейс осуществляется через информационный отдел КОВПВ». Другими словами, все обладатели этого удостоверения – включая женщин – получали доступ к военным средствам передвижения: самолетам, вертолетам, кораблям, даже авианосцам. А значит, они, как и мужчины, впервые в истории получили право находиться прямо на поле боя.

Такое положение вещей особенно поражает, если вспомнить, как трудно было женщинам-журналисткам попасть на фронт во время Второй мировой и Корейской войн. Объяснение, однако, простое: Соединенные Штаты официально не вступили во Вьетнамскую войну – ни до 1965 года, ни после начала массовой отправки американских солдат. Президент Линдон Джонсон так и не объявил войну: формально американские войска были направлены как «посредники» между армией Южного Вьетнама и бойцами Севера. Но не стоит впадать в иллюзии, полагая, будто военные одинаково относились к журналистам независимо от пола. Чтобы попасть на передовую, по-прежнему требовалось личное разрешение командира подразделения – и вот тут начинались настоящие сложности.

Увидеть войну глазами женщины?

Женщины, оказавшиеся на поле боя – как, например, Кейт Уэбб, – стремились работать наравне с мужчинами. Прибыв в Сайгон, она отрезала волосы, приобрела боевое снаряжение и сумела убедить агентство UPI нанять ее и отправить в зону боевых действий. Уэбб сознательно «дефеминизировала» себя и терпеть не могла, когда к ней относились как к женщине – даже из вежливости. На передовой, снискав уважение солдат, она не позволяла и мысли о каком-либо флирте: говорила грубо, курила сигарету за сигаретой, пила больше, чем следовало, но никогда не теряла контроля. В Сайгоне она прославилась своей неопрятной одеждой и поношенной обувью. Уэбб открещивалась от феминизма, заявляя, что не верит в женскую эмансипацию, и вовсе не хотела, чтобы ее воспринимали как образец для подражания: «Я не хочу, чтобы во мне видели освобожденную женщину ростом метр семьдесят – несгибаемую, с пистолетом наперевес». По ее словам, быть женщиной среди мужчин было совсем не трудно – «если только не спрашивать, куда подключить фен».

Похожим образом рассуждала и Катрин Лерой, с той лишь разницей, что ощущала себя, по ее словам, почти солдатом. «Рядовые – мои братья», – повторяла она всем, кто был готов слушать. В интервью писателю и журналисту Марселю Жиюглярису от 7 марта 1968 года (так и не опубликованном) она призналась: «Я занимаюсь этим ремеслом по любви. На войне я обрела то, чего у меня не было нигде больше: братство, товарищество, чистую солдатскую дружбу. Солдаты – мои друзья… Я люблю их, потому что шагаю рядом с ними, потому что нас связывают общие воспоминания, потому что, встречаясь спустя три месяца, мы вспоминаем операции… столько всего произошло – невероятного, грустного, но эти воспоминания стали светлыми. Мы вспоминаем хорошее, героическое».

Однако все оказалось куда сложнее. Сначала ей приходилось терпеть насмешки и сарказм: зачем брать с собой эту девчушку, которая не выдержит марш-броска, не сможет нести вещмешок, а на переправе через реку обязательно попросит о помощи? Лерой пришлось доказать свою состоятельность. В феврале 1967 года она стала первой женщиной-фотографом, прыгнувшей с парашютом вместе с бойцами 173-й воздушно-десантной бригады США – «Небесными солдатами»[45]. Этот поступок принес ей уважение: смелость и отвага Катрин не оставляли сомнений. За год работы она участвовала в бо́льшем числе боевых операций, чем любой другой журналист, освещавший Вьетнамскую войну. Восхищенные морские пехотинцы узнавали себя на ее фотографиях, которые «Кэти» присылала в Associated Press, Life и Paris-Match. Ей было столько же лет, сколько и им, и она умела уловить суть происходящего так, как это редко удавалось официальной американской прессе с ее избыточной патетикой. «Кожаные затылки»[46] нарекли «козявку» и «медведя-кота», как они ее ласково называли, почетным членом корпуса морской пехоты.

Должны ли женщины были отказаться от своей женской природы, чтобы их приняли на войне? Мишель Рэй писала: «Если вести себя как мужчины, оставаясь при этом женственными – а иногда это настоящий вызов! – “женоподобную” журналистку хорошо примут на поле боя». Жару можно было стерпеть, как и укусы комаров, тяжелый рюкзак, лямки, натирающие плечи. Но настоящей проблемой оставалась гигиена. Рэй вспоминала, что свела свои туалетные принадлежности к минимуму: зубная щетка и паста в одном кармане, мыло, пинцет и зеркало – в другом. Каска служила ей и умывальником, и ванной. Чтобы избежать несвоевременных позывов, она старалась пить как можно меньше в течение дня, а для более серьезных нужд дожидалась темноты или раннего утра.

Трэйси Вуд предпочитала платья военной форме, что, к слову, очень порадовало главу агентства UPI. Он даже умолял ее: «Прежде всего, не становитесь как другие, оставайтесь женщиной». Юрате Казицкас, в свою очередь, не стремилась скрывать свою женственность. Напротив – признавалась, что иногда пользовалась шармом, чтобы добиться нужной информации или получить разрешения. Под военной формой она носила ярко-желтую футболку и время от времени красила губы красной помадой. Месяцами живя в мужском окружении, солдаты ценили само присутствие женщин. Мишель Рэй, единственная женщина на борту авианосца «Корал Си», рассказывала, как однажды вечером была потрясена: ее лицо появилось сразу на всех экранах корабля. Оказалось, солдаты тайком сняли ее, чтобы смонтировать собственное шоу – «Час с Мишель».

Быть женщиной порой оказывалось не недостатком, а даже преимуществом: женщинам было проще сблизиться с вьетнамским населением, чем мужчинам. Иногда редакции сознательно делали на этом акцент, как в случае с Фрэнсис Фицджеральд. Оставив поля сражений мужчинам и пользуясь своим высоким уровнем французского, она посещала убогие госпитали, трущобы Сайгона, деревни, опустевшие под напором войны. Бо́льшую часть времени она посвящала страданиям вьетнамцев, тяжелому положению беженцев, культуре, истории и религии страны – тем темам, которые, по ее мнению, были ключом к пониманию конфликта и которые оставались вне поля зрения большинства коллег. Фицджеральд была далеко не единственной, кто выбрал такой путь. Глория Эмерсон приехала во Вьетнам не столько для освещения боевых действий, сколько чтобы увидеть вьетнамский народ, запечатлеть его горе, оценить последствия войны и обратить внимание на солдат – дать им слово, которое зачастую отличалось от официальных пропагандистских речей Вашингтона. Трэйси Вуд также сосредотачивалась на изнанке войны, ужасаясь системной коррупции в правительстве и администрации Южного Вьетнама. По ее наблюдениям, деньги и кумовство достигли таких масштабов, что некомпетентные кадры продвигались на всех уровнях военной иерархии.

Человеческая сторона войны постепенно становилась отдельной областью работы женщин-репортеров. Перед лицом смерти и ранений они не боялись выражать эмоции и признавать собственное смятение. «Думаю, никогда не смогу заснять мертвого, – откровенно признавалась Мишель Рэй. – Особенно раненого. Вертеться с камерой вокруг него для меня невозможно. <…> Мне становится плохо от одного лишь вида, как эти мальчики кричат от боли в ожидании спасательного вертолета». Что касается Кейт Уэбб, которая, впрочем, умела оградить себя от эмоциональных потрясений, она писала: «Мой карандаш дрожит, когда я рассказываю историю молодых пулеметчиков боевого вертолета, которых я недолго знала под именами Смит и Мак. Несколько раз видела их в бою. А теперь вижу, как их тела возвращают домой, – именно поэтому мне так тяжело писать эту историю».

Сенсации

31 января 1968 года, в день Тетского наступления, Кейт Уэбб, находившаяся в Сайгоне, стала первой корреспонденткой, которая вошла в американское посольство сразу после нападения на него со стороны Национального фронта освобождения Южного Вьетнама (НФО). В марте 1973 года Трэйси Вудс была единственной журналисткой, освещающей освобождение сотни американских военнопленных, среди которых был офицер и будущий сенатор Джон Маккейн. Тяжело раненый, он был захвачен в плен и подвергался длительным пыткам вьетконговцев, проведя в заключении пять лет. Чтобы добиться успеха, Вудс нарушила приказы президента Никсона, который не желал, чтобы пленников фотографировали, и напрямую связалась с властями Ханоя, получив разрешение на поездку. Чтобы попасть туда, она летела коммерческими рейсами через Бангкок, Вьентьян (Лаос) и, наконец, села на единственный рейс «Аэрофлота» в столицу Северного Вьетнама. Фотографии хромающего Маккейна и военнопленных, выстроившихся вдоль тюремной стены в ожидании освобождения, произвели сильное впечатление в США.

Самую известную и знаковую фотографию войны сделала Катрин Лерой. Это случилось 30 апреля 1937 года недалеко от границы с Лаосом, на вершине холма, известного как 881. Репортерку сбросили туда с вертолета, в то время как морские пехотинцы, застигнутые врасплох, находились под непрекращающимся огнем вьетконговцев, укрывшихся в бункерах. Она обходила позиции со всех сторон, чтобы запечатлеть каждый момент сражения, рискуя получить пулю. Лежа на животе за ветками, Лерой вдруг увидела, как упал солдат. К нему бросился санитар по имени Вернон Уайк. Ему было всего 19 лет, и это была его первая миссия. Он склонился над товарищем, пытаясь услышать его сердце, – но тот был мертв. Уайк поднял голову, посмотрел в сторону продолжающей стрельбу вражеской линии и, обезумев от ярости, закричал: «Я их всех убью!» Сцена длилась всего несколько мгновений, но на четырех фотографиях Катрин Лерой запечатлела каждый из них. Санитар ее не заметил.

Снимки с холма 881 были опубликованы во всех крупных изданиях – Life, Paris-Match, The New York Times. Благодаря их реалистичности и силе эмоций, которые они вызывают, Катрин Лерой обрела широкую известность. Ее репортаж был удостоен престижной премии Джорджа Полка – той самой, которую пятью годами ранее получила пионерка военной фотографии, женщина, чья судьба была близка Лерой, но с которой они так и не встретились, – Дики Чапелл.

Женщины, которые мешают

По собственному признанию, Мишель Рэй была тепло принята, когда в апреле 1966 года обратилась в AFP с рекомендательным письмом из Nouvel Observateur в кармане. Тем не менее один из ветеранов бюро не удержался от восклицания: «Что здесь делать хорошенькой женщине?» Кейт Уэбб пришлось пережить моменты унижения, когда она пыталась устроиться в UPI, а глава отделения, смеясь, на глазах у всего мужского коллектива воскликнул: «На кой черт мне нужна девушка?» Несколько лет спустя, когда ее назначили главой отделения UPI в Камбодже – чего никогда ранее не случалось с женщиной на военной территории, – это достижение не было отражено ни в одном пресс-релизе и тем более не было предметом какого-либо прославления. Чаще всего мужчины перебивали женщин на брифингах и пренебрегали их трудами. Настоящее признание пришло лишь после публикации в 1972 году книги «Огонь в озере. Вьетнамцы и американцы во Вьетнаме» (Fire in the Lake. The Vietnamese and the Americans in Vietnam) и присуждения за нее Пулитцеровской премии, благодаря чему Фрэнсис Фицджеральд – «девочка из богатой семьи» – наконец была признана своими коллегами как серьезный и значимый репортер.

Но бывало и хуже. Катрин Лерой стала объектом настоящей клеветнической кампании. Ее нецензурная брань и резкие перепады настроения не оставались незамеченными – она могла оскорбить пилота вертолета, отказавшегося взять ее на борт, грубо обругать любого, кто пытался ей сопротивляться. Вскоре она оказалась в центре злобных слухов: якобы от нее исходил ужасный запах, потому что она не мылась и не меняла одежду, спала со всеми подряд и была шлюхой. Журналисты, прозвавшие ее между собой Rase-Motte[47], изолировали ее от коллектива. Лишь фотографы Ларри Барроуз и Кристиан Симонпьетри были из немногих, кто соглашался с ней общаться. В AFP считали, что своим поведением она вредила всем коллегам, настраивая их против армии. В 1966 году глава отделения агентства донес об этом военному командованию США, и Лерой лишили аккредитации. Из-за подлости некоторые журналисты намеренно обходили редакции, чтобы передавать им эту новость и препятствовать работе Катрин Лерой. Однако она не признала поражения: главным образом благодаря поддержке Хорста Фааса ей удалось восстановить аккредитацию в начале 1967 года, что вызвало большое разочарование у коллег.

По другим причинам доставляла немало неудобств еще одна женщина – Глория Эмерсон, тогда сотрудничавшая с The New York Times. Она была открыто против войны, ненавидела военное руководство и не стеснялась публично обличать его. «Из-за тебя я к 40 годам умру от сердечного приступа», – регулярно говорил ей глава отдела Элвин Шустер. Однажды в знак протеста против продолжающихся бомбардировок Ханоя Эмерсон проникла в зал, где каждый день в 17 часов военачальники проводили брифинг для корреспондентов, известный как «five o’clock»[48]. За несколько минут до начала пресс-конференции она, вооружившись черным маркером, написала на одной из белых стен: «Отче, прости им, ибо они не ведают, что творят»[49]. Конечно, Глория быстро скрылась – пойманная на месте, она была бы немедленно выслана из Вьетнама. Кроме того, ей нравилось поднимать табуированные темы – например, мужскую проституцию в Сайгоне или употребление наркотиков среди американских солдат. Солдаты относились к ней с симпатией, а коллеги предпочитали держаться в стороне, и Эмерсон не жаловалась: «Я не пью “Джек Дэниэлс”, не принимаю допинг и не употребляю ничего покрепче, поэтому осталась одна на своем маленьком острове».

Одни журналисты держались на безопасном расстоянии, другие же находились в опасной близости. Элизабет Бекер признавалась, что не раз запиралась в своем гостиничном номере, чтобы избежать неожиданных визитов. Сексистских замечаний было великое множество. Так, на одном из брифингов посол США Джон Гюнтер Грин попросил журналиста повторить свой вопрос, так как, по его словам, он «отвлекся на ноги мадам Бекер», что вызвало всеобщее веселье. Иногда домогательства проявлялись менее явно. Среди корреспондентов ходило анонимное письмо, написанное на фирменном бланке «Рейтерс», в котором утверждалось, что с «внешностью школьной чирлидерши» Элизабет якобы использовала свое обаяние, чтобы продвинуться по карьерной лестнице.

Военачальники, как правило, относились к женщинам с большой неохотой. В 1967 году Мишель Рэй хотела отправиться на остров Фукуок, чтобы сопровождать спецназ – знаменитых «зеленых беретов», прославленных Джоном Уэйном в одноименном фильме 1968 года. Капитан, ответственный за связи с прессой, сначала заявил ей, что полковник Келли, главнокомандующий «зеленых беретов», не любит журналистов. Однако, поддавшись ее настойчивости, капитан признался: «Он не хочет, чтобы в лагере были женщины, особенно на поле боя». Тогда Мишель решила обратиться к вышестоящему командованию – постучалась к генералу Тхи, командующему седьмой южновьетнамской дивизией, в зоне ответственности которой находился Фукуок. В итоге она вышла из этого разговора победительницей.

Это стало одним из нововведений Вьетнамской войны: столкнувшись с мизогинией со стороны военных, женщины больше не уступали, как это бывало раньше. Однако их влиятельным противником оставался главнокомандующий американскими войсками во Вьетнаме генерал Уильям Уэстморленд. Для него было немыслимо представить женщину, способную нести тяжелый рюкзак, жить в окопах или не мыться неделю; тех, кто мог это сделать, он называл монстрами. Однажды, в 1967 году, генерал посетил базу, понесшую тяжелые потери. Спускаясь с вертолета, он заметил Денби Фосетт – он хорошо ее знал, поскольку мать журналистки, Сюзанна, была теннисной партнершей его жены Китси. «Как давно вы здесь?» – спросил он. «Несколько дней», – ответила Фосетт. Этот ответ оказался роковым: спустя несколько дней Уэстморленд запретил женщинам ночевать на военных полигонах. Заставить корреспонденток каждый вечер возвращаться в Сайгон означало фактически вынести смертельный приговор их репортажам. Однако женщины не собирались сдаваться. Объединившись, они добились у Пентагона равного отношения и возможности работать наравне с мужчинами. Завязалась настоящая битва – и они победили.

Обстановка менялась. Это были уже не 1940-е или 1950-е годы. В США набирало силу феминистское движение, которое оказывало все большее давление на власть. В 1963 году по поручению президента Кеннеди был подготовлен отчет о гендерном равенстве, вскрывший масштабную дискриминацию женщин. В 1964-м был принят закон о равной оплате труда, в 1967-м – введен механизм позитивной дискриминации в пользу женщин и ряд других мер. Феминистские идеи проникали и в журналистскую среду. В 1970 году 46 сотрудниц Newsweek подали на газету в суд за дискриминацию по половому признаку. Затем последовали иски от работников Time, Reader’s Digest, The New York Times, The Washington Post, NBC и других изданий. Оставлять женщин на второстепенных ролях и препятствовать их карьерному росту стало незаконным. В этих условиях армейская стена, возведенная для ограничения присутствия женщин-репортеров, рушилась камень за камнем, хотя некоторые офицеры продолжали сопротивляться изменениям.

У партизан Вьетконга

Мадлен Риффо, которую мы оставили в конце Алжирской войны и которая освещала конфликт в Корее, была одной из немногих журналисток, наблюдавших за событиями в Южном Вьетнаме с позиции Вьетконга. Причиной тому, без сомнения, стала ее приверженность коммунизму. Она впервые приехала туда в конце ноября 1964 года и провела на месте два месяца. Риффо прибыла не одна, а в компании Уилфреда Бэрчетта, с которым познакомилась в Корее. Опытный австралийский журналист, он был первым из своих коллег, кто вошел в разрушенную Хиросиму 2 сентября 1945 года. У них была идея кинопроекта: рассказать о жизни сражавшихся вьетконговцев и познакомить с ней западную аудиторию. Привыкшие видеть вражеские территории лишь с высоты американских самолетов, зрители наконец увидят их глазами тех, кто жил и боролся на земле.

Прибыв в джунгли, Мадлен Риффо переоделась в «одежду из черного ситца и <…> платки в черно-белую клетку, какие носят крестьяне»[50]. Благодаря своему небольшому росту и заплетенным черным волосам она могла незаметно проникнуть куда угодно, оставаясь вне поля зрения потенциальных предателей и самолетов-разведчиков. «Ведь американские “особые войска”, – писала она, – когда им удается обнаружить европейского журналиста среди патриотов, готовы на все»[51].

Как и Бэрчетт, Риффо брала с собой только самое необходимое: во-первых, оборудование – камеры, магнитофоны, фотоаппараты, записные книжки; во-вторых, лекарства, включая лейкопластыри, чтобы предотвратить заражение через царапины или укусы насекомых. Самая большая сложность в джунглях – сохранить оборудование в целости. Влажность разрушала пленку, а муравьи и термиты заводились в магнитофонах и фотоаппаратах. С насекомыми было мало что поделать, но, чтобы защититься от сырости, крестьяне привыкли хранить ценные вещи в пакетах с прожаренным рисом. Именно там находило убежище съемочное оборудование.

Мадлен Риффо особенно интересовали женщины, среди которых она жила и которых опрашивала. Комбатантки сформировали так называемую армию с пучками – название происходило от распространенной среди них прически. Они были вооружены, но, будучи женщинами, не вызывали подозрений. Когда правительственные войска приближались и угрожали деревне, где находились солдаты Национального фронта освобождения (НФО), комбатантки предупреждали местных женщин. Те собирались группами, прижимались к винтовкам и кричали: «Что вы собираетесь делать? Зачем стрелять в мирных крестьян?»[52]. Этого было достаточно, чтобы смутить солдат, задержать их и дать партизанам время на бегство. Риффо также наблюдала за женщинами ночью. Они подходили к постам, контролируемым правительственными войсками, прятались в зарослях и, используя мегафон, призывали солдат дезертировать. Иногда они пели, обращаясь к конкретному бойцу, пытаясь взволновать его и сообщая новости о семье: «Рядовой Тронг, фронт освободил твой регион. Твои родители получили землю. Твою долю сохранили. Ты можешь вернуться домой».

Вернувшись в Париж, Риффо и Бэрчетт смонтировали фильм «В джунглях Южного Вьетнама» (Dans les maquis du Sud Viêt Nam), который показали в самой престижной новостной телепрограмме Франции – Cinq colonnes à la une. В конце 1966 года Мадлен Риффо отправилась в Северный Вьетнам, находившийся под американскими бомбардировками, и преодолела там около двух тысяч километров. В августе 1967 года она была в Хайфоне, когда город подвергся бомбардировке, унесшей жизни мирных жителей, в том числе детей. Риффо забралась на крышу отеля и сфотографировала атаку. Она была возмущена триумфальными заявлениями министра обороны США Роберта Макнамары, утверждавшего, что авиация наносила удары исключительно по военным объектам и что все самолеты вернулись на базы. Однако это было не так: американские бомбы попали даже в дамбы, построенные для защиты от тайфунов, из-за чего вода затопила рисовые поля. «У меня есть фотографии, – возмущалась Риффо, – и пленка с записью на месте событий. Доказательства. Макнамара уличен во лжи»[53]. Она писала об этом в газете L’Humanité и выступала с этой темой в своей программе на «Радио Люксембург». В итоге Макнамара отозвал свои слова, признал потерю шести самолетов, но не упомянул о жертвах среди мирного населения. Тем не менее Мадлен Риффо гордилась своим поступком: «Мы заставили американцев отступить», – с гордостью говорила она.

Профессиональные риски

Так или иначе, любой военный репортер испытывает страх. «Я живу, дрожа от страха, – писала Брижитт Фриан, освещавшая Вьетнамскую войну для телевидения. – Я могла бы написать трактат о страхе, потому что, думаю, мне знакомы все его формы. Или почти все». Однако она добавляла: «Мне незнаком парализующий страх – тот, что вызывает неприятные физические реакции, для которых в народе есть свои названия. Правда, бог знает, чувствовала ли я, что сердце забилось быстрее, мышцы сжались, в животе образовалась пустота, а вдоль позвоночника потек пот. Тем не менее я всегда тщательно следила за этими личными проблемами (и, как мне кажется, весьма успешно их скрывала)». Мадлен Риффо, по собственному признанию, никогда не испытывала страха в момент действия: «В такие мгновения я нахожусь в парадоксальном состоянии», – говорила она. Но находясь в тылу или в джунглях Вьетконга, над которыми пролетали американские бомбардировщики, она чувствовала себя беспомощной и уязвимой, признавая, что в такие моменты «сломалась».

Равенство полов означает и равные риски. Филиппа Шуйлер – виртуозная пианистка, неожиданно сменившая сцену на журналистику ради репортажей о вьетнамском конфликте, – погибла в 1967 году при крушении вертолета, сопровождая группу сирот. Смерть журналиста оставалась редкостью, в отличие от ранений. В начале 1968 года, в день прибытия в осажденный Кхешань, Юрате Казицкас попала под артиллерийский обстрел. Осколки задели щеку, ноги, предплечье и даже ягодицы. «Унизительная рана», – говорила она. «Она получила то, чего добивалась», – цинично прокомментировал один из офицеров. Физически Юрате оправилась, но психологически – нет. Уже в мае 1968 года она решила вернуться в США.

Катрин Лерой тоже не была неуязвима. 17 мая 1967 года она получила тяжелое ранение от взрыва боеприпаса с флешеттами: восемнадцать осколков попали в челюсть и правую сторону тела. Ее срочно эвакуировали на госпитальный корабль «Сэнкчуари» (Sanctuary). Несколько месяцев спустя ее встретила Ориана Фаллачи. Рана на ступне никак не заживала, и Лерой хромала. «Почему бы тебе не поехать домой, Катрин?» – спросила Фаллачи. Та в ответ лишь пожала плечами. «Будто я сказала глупость», – вспоминала итальянская журналистка.

Поиск информации на месте событий сопряжен с другим риском – риском оказаться в плену. В феврале 1968 года, в разгар битвы за Хюэ, Катрин Лерой переоделась из военной формы в гражданскую одежду и вместе с коллегой Франсуа Мазюром проникла в лагерь Вьетконга. Их заметили и арестовали северные вьетнамцы. Но по пути к месту заключения Лерой сумела договориться – она попросила разрешения делать снимки. Плен обернулся серией репортажей, которые тюремщики сочли настолько достоверными, что вскоре отпустили обоих журналистов. Вернувшись, Лерой попала на обложку Life со снимком двух солдат Северного Вьетнама и заголовком: «Враг позволяет мне сделать фотографию». Это стало ее самой громкой сенсацией с начала карьеры.

Все еще в 1968 году Брижитт Фриан и съемочную группу передачи Cinq colonnes à la une дважды ненадолго задерживали. А годом ранее Мишель Рэй оказалась в руках бойцов НФО из-за поломки машины. Ее удерживали три недели. После освобождения американцы первым делом спросили: «Они надругались над вами?» Не зная, смеяться или плакать, Рэй в конце концов расхохоталась. «Я жила как вьетнамка, – писала она, признаваясь, что первоначальный страх постепенно уступил место сочувствию. – Возможно, я ничего не понимаю в политике – ни в политике Ханоя, ни Вашингтона, ни Пекина, – но по-человечески я всегда считала американских солдат своими друзьями. Может, потому что понимаю их тревоги, трудности, страдания. Но никогда прежде я не чувствовала себя настолько чужой им, как в те три недели среди вьетконговцев». Стокгольмский синдром или просто человеческая реакция?

Пленение Кейт Уэбб, произошедшее позднее, оказалось куда более драматичным. Это случилось в апреле 1971 года в Камбодже. Война, по сути, перекинулась на территорию соседнего государства еще в 1969–1970 годах, когда коммунистические повстанцы – «красные кхмеры» – обратились за военной поддержкой к Северному Вьетнаму, что сразу же повлекло за собой вмешательство США. Кейт Уэбб, к тому времени возглавлявшая камбоджийское бюро агентства UPI, освещала бои между правительственными войсками и вьетнамскими и камбоджийскими коммунистами в горах Кириром – ныне это знаменитый национальный парк. Во время одного из сражений она укрылась в траншее вместе с камбоджийским переводчиком, японским журналистом и тремя местными жителями. Однако после разгрома правительственных войск вся группа оказалась в ловушке – на территории, занятой противником. В течение нескольких часов они безуспешно пытались найти путь к отступлению, но в конце концов были захвачены северными вьетнамцами. Три недели плена обернулись изнурительным маршем по джунглям – от рассвета до заката. Уэбб пришлось вынести жажду, голод, воспаленные раны на ногах, приступы малярии, жестокие допросы, постоянные запугивания и обязательные занятия по политической пропаганде. Но больше всего она боялась, что их отряд накроет бомбежка с воздуха – своими же, американскими самолетами.

Тем временем в Сайгоне и США были уверены: Кейт Уэбб попала в руки красных кхмеров – печально известных своими расправами над пленными, как военными, так и гражданскими. Надежды на спасение практически не осталось. Когда неподалеку от места событий обнаружили тело белой женщины, внешне похожей на Уэбб, газеты объявили о ее гибели. В The New York Times даже появился некролог: «Она не была безрассудной, но обладала настоящей храбростью. Пережила минометные и ракетные обстрелы, аварийные посадки вертолетов, повседневную угрозу пуль и шрапнели – все это ее потрясало, но не сломило». Ее семья даже заказала заупокойную службу в церкви.

Тем не менее спустя 23 дня Уэбб и ее спутники были освобождены – изможденные, покрытые грязью, изменившиеся до неузнаваемости. Она потеряла десять килограммов. По возвращении в Сидней Уэбб дала пресс-конференцию. Стоя перед журналистами, она дрожала и выкуривала одну сигарету за другой. «Я не была ни среди живых, ни среди мертвых, – сказала она. – Я находилась в мрачном лимбе, отрезанная от мира». Она призналась, что не верила, будто когда-нибудь снова увидит Австралию. «У нас чертовски глупая профессия», – резко бросила она. Тем не менее Кейт Уэбб вернулась во Вьетнам – и в 1975 году освещала падение Сайгона.

Правительство США официально признало, что ветераны, участники боевых действий и медицинский персонал могли страдать от ПТСР в результате войны во Вьетнаме, лишь в 1982 году. Ни одному журналисту, ни одной журналистке, постоянно работавшим в зоне конфликта, не удалось выйти из этой войны по-настоящему невредимыми – физически или психически. Каждый из них выразил это по-своему. В 1972 году Катрин Лерой вместе с Фрэнком Кавестани сняла документальный фильм «Операция “Последний патруль”» (Operation Last Patrol) – о марше ветеранов, прошедших через всю Америку с требованием к Ричарду Никсону прекратить войну. Подобно Фицджеральд, Эмерсон и Уэбб, она никогда не согласится написать книгу о том, что пережила.

Но война как тяжелый наркотик. Туда хочется вернуться, даже если ради этого приходится пожертвовать личной жизнью, отказаться от иллюзии домашнего уюта, семьи с мужем и детьми – как это сделали Катрин Лерой и Кейт Уэбб. Вся жизнь Уэбб оказалась захвачена адреналином передовой. Она появлялась во всех горячих точках Азии: на Шри-Ланке, в Пакистане, на Филиппинах, в Восточном Тиморе, Непале, Афганистане, в Ираке во время войны 1990–1991 годов. Лишь в 2001 году, в возрасте 58 лет, она отказалась от работы на линии фронта, почувствовав, что больше не может трудиться «в поле», как раньше. Катрин Лерой после Вьетнама отправилась освещать войну в Ливане. А когда в 1990-х попыталась вернуться в модную фотографию, ее постигла неудача. Ее жизнь завершилась медленным погружением в забвение и нищету. К тому времени уже никто не помнил, как когда-то ее осыпали почестями: за премией Джорджа Полка следовали награды Роберта Капы, Сигма Дельта Хи, Клуба арт-директоров Нью-Йорка… В мире бесконечного новостного потока, где одна война сменяет другую, память о тех, кто был лицом женщин в большом репортаже, постепенно стирается.