25 марта 1946 года фотография Ганди с прялкой украсила обложку Life. Однако этот культовый снимок Маргарет Бурк-Уайт мог так и не увидеть свет.

В тот день, как и во все другие, духовный отец индийской нации прял хлопок в ашраме Пуна. Эта традиционная технология, которую Ганди советовал своим последователям, была символом ненасильственного протеста против эксплуатации хлопковой промышленности английскими колонистами. Бурк-Уайт стремилась запечатлеть этот момент. Однако перед тем, как войти в комнату, где Ганди сидел на поджатых ногах и прял, ей сообщили, что разговор с ним невозможен – понедельник был днем тишины, – и что он ненавидит вспышки. Фоторепортерка начала вести переговоры и в итоге получила разрешение использовать не более трех вспышек.

Она вошла в комнату и села на пол лицом к Махатме. Комната была крошечной и темной, а Ганди сидел против света. Стресс нарастал. Первое фото получилось с паузой между щелчком затвора и вспышкой, что явно свидетельствовало о рассинхронизации – возможно, на аппарат повлияли влажность и жара Индии. Бурк-Уайт попыталась скорректировать экспозицию, используя штатив, но одна из его ножек застряла. Второе фото сработало нормально, но тогда она заметила, что забыла поднять защитную пластину. Осталась лишь одна попытка. Сдерживая переполняющие эмоции, она сделала снимок – и он получился удачным. Однако в процессе всех приготовлений Ганди перестал прясть и, не меняя положения, начал читать газету. Так что «Ганди у прялки», скорее, означал «Ганди рядом с прялкой». Тем не менее фотограф запечатлела символический момент спокойствия и отрешенности.

Независимость

Маргарет Бурк-Уайт освещала обретение Индией независимости в 1947 году, а затем – трагическое разделение страны на два государства, сопровождавшееся массовым переселением миллионов людей: одни бежали из индуистской Индии в мусульманский Пакистан, другие – в обратном направлении. Однако при убийстве Ганди 30 января 1948 года в Дели она не присутствовала. Бурк-Уайт была не единственной. Первая фотожурналистка индийского происхождения Хомай Вьяравалла тоже пропустила тот день. Она собиралась отправиться в Дом Бирла на молитву, ставшую роковой для Махатмы, и уже села на велосипед, когда получила звонок от мужа по срочному делу. Этот случайный поворот судьбы будет преследовать ее всю жизнь – тем более что ни один фотограф так и не запечатлел момент трагедии.

Фотографировать ее научил муж, профессиональный фотограф Манекшоу. Именно он, еще до войны, подарил ей первый «Роллейфлекс». В Индии 1930-х годов сама идея о женщине-фотографе казалась немыслимой. Когда она, одетая в сари, бродила с фотоаппаратом по улицам Бомбея, прохожие смеялись и принимали ее за сумасшедшую. Но это шло ей только на пользу: никто не воспринимал ее всерьез, и она могла спокойно снимать все, что хотела, и там, где хотела. Чтобы публиковать снимки в прессе, ей приходилось подписывать их именем мужа, а затем – нейтральным псевдонимом «Далда 13». Он объединял в себе год ее рождения (1913), возраст, в котором она познакомилась с будущим супругом (13 лет), и номер ее первого автомобиля – DLMD 13.

В 1942 году супруги перебрались в Дели, где оба поступили на службу в британские информационные ведомства. В те годы Индия, оставаясь колонией, играла важную роль в войне: было мобилизовано более двух миллионов индийцев, большинство из которых отправили воевать с японцами в Юго-Восточной Азии. Когда война закончилась, Хомай Вьяравалла стала свидетелем последних дней Британской империи в Индии. Она фотографировала Ганди, Джавахарлала Неру, с которым ее связывали теплые отношения, поднимала объектив к первому флагу независимой Индии над Красным фортом и в 1948 году запечатлела прощание с последним британским генерал-губернатором – лордом Маунтбеттеном. Ее имя стало широко известно. В 1956 году агентство Time-Life, поручило ей сделать репортаж о прибытии Далай-ламы XIV в Индию. В одиночку – что казалось немыслимым для индийской женщины того времени – она пересекла страну: на поезде, затем на автомобиле, добравшись до Гангтока, столицы Сиккима. Там она сняла, как тибетский духовный лидер пересек границу и вступил на индийскую землю. Вокруг – толпы журналистов, корреспондентов, фотографов. Она была среди них единственной женщиной.

Независимость Индии и, шире, освобождение народов от колониального гнета – поколебали установившееся мировое равновесие. Раскол, вызванный холодной войной, заставлял выбирать сторону. В журналистике нейтралитет больше не был в моде: уже сам выбор темы и ракурс подачи становились выражением позиции открытым или завуалированным. Репортаж все чаще становился трибуной для высказывания политических симпатий – к «социалистической эмансипации народов» или к «защите свободного мира». Ведущие женщины-репортеры не стали исключением в этой логике предвзятости.

Коммунистические миражи и бумажные тигры

В конце гражданской войны мы оставили Симону Тери в Испании. Позже, 15 июня 1940 года, в последние часы разгрома, она покинула Францию, укрывшись сначала в Мехико, а затем присоединившись к мужу на Кубе. Там, сотрудничая с левыми изданиями, Тери написала роман «Где восходит заря» (Où l’aube se lève), опубликованный в Нью-Йорке в 1945 году. После освобождения Франции она вернулась на родину и утвердилась как видная журналистка-коммунистка. В 1952 году увидел свет ее репортаж о поездке в СССР – «Француженка в Советском Союзе» (Une Française en Union soviétique), – восторженно принятый сторонниками этой страны. Так, 3 сентября 1952 года в газете La Vie ouvrière, органе Всеобщей конфедерации труда, Гастон Монмуссо писал: «Тот, кто читал книгу Симоны Тери, убежден, что СССР – родина мира». Ни тени критики не омрачало это восхищение. Когда журналистка утверждала: «Советский Союз спас мир от гитлеровского фашизма. <…> Он освободил мир, страны, порабощенные Гитлером, Францию», – она лишь повторяла распространенное тогда во Франции мнение. Согласно опросу Французского института общественного мнения (ФИОМ) 1945 года, 57 % французов считали именно СССР главным победителем в войне с Германией – по сравнению с 20 % голосов в пользу США. И это несмотря на то, что ни один советский солдат так и не ступил на французскую землю. В то же время Французская коммунистическая партия оставалась одной из самых влиятельных политических сил – за нее голосовал каждый четвертый избиратель.

В отрывке из книги передается вся ее суть: «Что поражает в первую очередь, при первом выходе на улицу, – это чувство счастья. У людей спокойные, довольные, уверенные лица; они легко улыбаются, смеются просто так. Одним словом, радуются жизни». Однако, присмотревшись внимательнее, становится ясно: путешествие Симоны Тери было тщательно организовано. Одно из немногих откровенных свидетельств оставила Елена – переводчица, предоставленная Союзом писателей. Она заявила: «У нас нет карьеризма: чтобы сделать карьеру, никому не нужно опираться ни на деньги, ни на связи, ни на интриги. Самые простые люди могут достичь самых высоких постов исключительно своим трудом. Вот что такое Советский Союз…». Что же касается западных обвинений в адрес сталинского террора, Симона Тери предпочитала их игнорировать. А на вопрос о свободе отвечала: «Чтобы быть свободным, нужно прежде всего быть свободным от голода. “Свобода” по-американски, “свобода рынка” – это свобода Фордов и Буссаков накапливать миллиарды, а для остальных – спать под мостами, умирать в нищете…».

Однако настоящей поборницей коммунизма в своих репортажах стала другая журналистка – американка Анна Луиза Стронг, гораздо более известная в мировом масштабе. В США она возглавляла ежедневную активистскую газету Seattle Union Record. В 1921 году, в возрасте 36 лет, Стронг впервые приехала в Москву и решила остаться. В 1930 году она основала англоязычную газету «Московские новости» (Moscow Daily News), а годом позже вышла замуж за советского агронома и журналиста Джоэла Шубина. С 1925 года Стронг начала регулярно бывать в Китае, где также активно работала как репортер. Периодически возвращалась в США, выступала с лекциями под эгидой администрации Рузвельта, а некоторое время освещала и события гражданской войны в Испании.

Журналистка не скупилась на похвалы в адрес Сталина, который принимал ее перед войной. Она восхищалась его «умением слушать» и «тонкостью анализа». «Люди, встречающиеся с ним, – писала она в 1942 году в книге «Советы ожидали этого» (The Soviets Expected It), – в первую очередь поражаются его искренности и простоте, легкости в общении. Затем отмечают его ясность мышления и объективность в принятии решений». Однако подлинным источником вдохновения для нее стал не Сталин, а Мао Цзэдун.

С июля 1946-го по июль 1947 года Анна Луиза Стронг находилась в Китае – на территориях, захваченных коммунистами: на Севере страны и в Маньчжурии. В августе 1946 года ей удалось то, что до нее не удавалось ни одному журналисту: она взяла интервью у Мао Цзэдуна. Встретились они в одной из пещер на северо-западе Китая, где находились одновременно его резиденция и штаб-квартира. Путь туда был нелегким: на грузовике она мчалась вдоль крутых берегов Янцзы, взбаламученной галькой, осевшей в русле. Добравшись до нужного места, нужно было пройти по узкой лощине и затем подняться по крутой тропе к пещерам. В 1948 году она писала: «Мао Цзэдун – дородный мужчина с гибкими конечностями; его движения одновременно неторопливы и свободны, как у крестьянина. На его круглом, довольно плоском лице – спокойная сдержанность, которая порой отступает, открывая выражение тонкого юмора, когда он улыбается. Из-под копны густых темных волос выступает высокий лоб, а пронзительные глаза выдают деятельный и проницательный ум. Он словно воплощает первозданную жизненную силу, сдерживаемую глубокой, но энергичной мыслью».

Интервью Анны Луизы Стронг с Мао Цзэдуном вошло в историю прежде всего благодаря яркой метафоре, которой китайский лидер охарактеризовал геополитическую угрозу, – «бумажные тигры». Когда журналистка спросила его о возможности применения Соединенными Штатами атомной бомбы против Советского Союза, Мао ответил: «Атомная бомба – это бумажный тигр, которым пользуются американские реакционеры, чтобы пугать людей. Выглядит он ужасающе, но на деле не так уж страшен. Конечно, атомная бомба – оружие массового уничтожения, но исход войны решает народ». В более широком смысле, продолжал Мао, все реакционеры – «бумажные тигры» перед лицом народа: они кажутся грозными, но по сути – бессильны. В подтверждение своих слов он привел примеры из истории: Николай II, Муссолини, Гитлер, японский империализм – все они, как он утверждал, пали под натиском народного движения.

Осенью 1948 года Анна Луиза Стронг готовилась вернуться в Китай по приглашению коммунистов Маньчжурии. Она только что выпустила книгу «Я видела новый Китай» (J’ai vu une Chine nouvelle), тираж которой составил 300 тысяч экземпляров. До этого момента она была единственной иностранной журналисткой, которая могла свободно перемещаться по России, возвращаться в США по собственному желанию, посещать Китай по необходимости и брать интервью у высшего руководства Коммунистической партии. Однако вскоре возникла проблема: власти задержали выдачу выездной визы, пока Стронг находилась в СССР. Эта тупиковая ситуация длилась пять месяцев. 14 февраля 1949 года рано утром трое сотрудников милиции постучали в ее дверь и арестовали ее. Анну Луизу отвезли в тюрьму на Лубянке – место, где КГБ допрашивал, пытал и казнил противников режима. Обвинение, предъявленное ей, было тяжелым: Стронг объявили «американской шпионкой и отъявленной фашисткой». Пять дней ее держали в одиночной камере, при этом надзиратели, несмотря на многочисленные протесты, отказывались объяснить причину задержания. Во время одного из допросов комиссар, наконец, заявил, что она – шпионка, и продемонстрировал доказательства. Взяв папку с ее статьями, он предъявил одно из «доказательств» – интервью с Троцким, датированное 1921 годом!

Считали ли в СССР, что Анна Луиза Стронг слишком сблизилась с китайскими коммунистами? Во всяком случае, на пятый день содержания под стражей она узнала, что будет депортирована из страны. Сначала ее отправили в Польшу, откуда она в итоге улетела в США. Однако там ее ожидали новые испытания: страна была охвачена «охотой на ведьм» маккартистов, которые выслеживали предполагаемых агентов и сторонников коммунизма. Стронг немедленно вызвали на слушания в комиссию по расследованию «антиамериканской деятельности». Против нее не было серьезных обвинений, но ей запретили покидать территорию США. В течение шести лет, проживая в Лос-Анджелесе, она находилась под наблюдением ЦРУ и одновременно была персоной нон грата среди коммунистов. Тем временем в СССР произошли изменения: в 1953 году умер Сталин и страна под руководством Хрущева взяла курс на десталинизацию. В 1955 году Москва реабилитировала Стронг, а Мао Цзэдун, уже ставший главой Китая, пригласил ее в Пекин. Однако для поездки ей требовался паспорт, который американские власти отказывались выдавать. Анна Луиза начала судебную тяжбу, которая длилась почти три года. Верховный суд в итоге принял решение в ее пользу, и весной 1958 года она наконец смогла покинуть США. После непродолжительного пребывания в Москве она отправилась в Пекин и поселилась в бывшем здании итальянской миссии, предназначавшемся для высокопоставленных иностранных гостей. Там она опубликовала на английском языке книгу «Письмо из Китая» (Lettre de Chine), в которой восхваляла коммунистическую революцию. Когда Анна Луиза Стронг умерла в марте 1970 года, ее друг, премьер-министр Чжоу Эньлай, пришел поклониться ее останкам. С 1966 года она была почетным членом хунвейбинов.

Антикоммунистические репортажи

Даниэль Юнебель не скрывала своих намерений: она хотела стать журналисткой и стремилась к большим репортажам, чтобы бороться с коммунизмом. Дочь промышленника и актриса, обладавшая ценной адресной книгой, в 1948 году отправилась вместе с подругой в Чехословакию, где коммунисты только что захватили власть. Притворившись туристкой, она провела свой первый репортаж. По возвращении, вооружившись рекомендацией Марселя Блёстен-Марше, руководителя «Публисис», она постучалась в дверь Пьера Лазарева, влиятельного главы France-Soir. Впечатленный ее смелостью, он направил Юнебель в L’Intransigeant, где была опубликована ее статья. Она еще не была профессиональной журналисткой, но в том же году написала второй репортаж – о гражданской войне в Греции, первом поле битвы холодной войны. Одетая в военную куртку, Юнебель сопровождала правительственные войска, сражавшиеся с повстанцами-коммунистами. На этот раз ее статьи опубликовали во France-Soir.

В октябре 1950 года у Пьера Лазарева возникла идея: «А что, если вы отправитесь в Лиссабон и возьмете интервью у Салазара? Это было бы настоящей сенсацией». Португальский диктатор редко появлялся на публике и категорически отказывался принимать иностранных журналистов – даже репортеров Time-Life выставляли за дверь. Даниэль Юнебель уехала в Лиссабон, и по прибытии первым ее желанием было связаться с корреспондентом France-Soir. Изумленный, он сказал ей: «В этой стране никогда не видели женщину-журналистку…» Тем не менее он познакомил ее с Антониу Эса ди Кейрошем, заместителем директора секретариата национальной пропаганды, контролировавшим португальскую прессу. Обаяние и молодость Даниэль быстро завоевали его расположение (ей было 28, ему – 59), но он подтвердил, что Салазар не дает интервью. Когда она уже собиралась возвращаться в Париж, Юнебель решила сделать последнюю попытку: написала письмо диктатору и уговорила Эса ди Кейроша передать его. Тот согласился, и спустя несколько дней Салазар принял ее. Она получила свою сенсацию! Однако, когда она собиралась уходить, диктатор предупредил: «Конечно, все, что я вам сказал, должно остаться конфиденциальным». Эти слова словно окатили ее холодной водой.

Когда Даниэль вернулась в Париж, в кабинете Лазарева разгорелась бурная дискуссия. Юнебель хотела сдержать слово и отказалась публиковать интервью. «Вы никогда не станете настоящей журналисткой!» – прокричал глава France-Soir и, хлопнув дверью, выставил ее вон. Она была в отчаянии, но еще не достигла дна. Через три месяца ей позвонил Эса ди Кейрош и с изумлением спросил: «Мы читаем France-Soir каждый день, почему интервью все еще не вышло?» Юнебель, запинаясь, ответила: «Но ведь Салазар запретил мне его публиковать…» – «У него такая манера говорить, – парировал Кейрош, – это кокетство». Юнебель была поражена: она упустила сенсацию, поссорилась с Лазаревым, потеряла все возможности – и ради чего? В тот день она получила важный урок журналистики: научиться отличать реальный запрет от показной отмены.

Ей нужно было прийти в себя. Очень далеко, в Индокитае, французская армия вела войну в течение пяти лет – первый крупный деколониальный конфликт, который оставлял общественность равнодушной. В 1945 году Хо Ши Мин провозгласил создание Демократической Республики Вьетнам. С 1949 года, при поддержке коммунистического Китая, с французами сражалась уже не просто партизанская армия, а хорошо организованные военные силы. Для Даниэль Юнебель Индокитайская война была не просто защитой территории, завоеванной французской колониальной империей, а борьбой с коммунистическим вторжением. Она стремилась рассказать об этом и принять участие в событиях.

В октябре 1950 года генерала де Латра де Тассиньи отправили в Индокитай, чтобы исправить сложную ситуацию, в которой оказался французский экспедиционный корпус. За несколько месяцев он сумел успешно отразить наступление Вьетминя, возглавляемого Хо Ши Мином. Весной 1951 года Даниэль Юнебель решила отправиться на место событий. В Париже она встретилась с начальником информационного управления при де Латре, который пытался ее отговорить, но в итоге все же разрешил поехать – официально в качестве атташе французской службы новостей. В Ханое ее встретил сам де Латр. Сначала он смотрел на нее несколько снисходительно, но когда она заявила о желании работать под его началом, проявил уважение к смелости молодой женщины и не отказал. Он направил ее в лагерь для работников прессы, где она присоединилась к таким опытным репортерам, как Люсьен Бодар из France-Soir, Пьер Гийри из «Рейтерс» и Макс Оливье из AFP. Сначала коллеги смотрели на нее с недоверием: помимо того, что она была женщиной, независимые журналисты едва ли доверяли «официальным». Но вскоре они обучили ее ремеслу, раскрыли все тайны Индокитая и даже водили в опиумные дома.

В генеральном штабе присутствие женщины при главнокомандующем вызвало недовольство. По словам Юнебель, «Однажды я оказалась в просторном кабинете генерала во дворце Нородом. Сидя напротив меня, он внезапно заговорил неестественно громким, чуждым голосом: “Ваше присутствие в главном штабе слишком затянулось, ваша молодость смотрится неуместно, вы словно мошка на этой грязной войне. Генералы требуют вашего ухода, и я считаю, что они правы…” Затем, поманив меня жестом к высокому окну, выходившему в сад, он прошептал: “Не вини меня, дорогой друг. Они здесь”, – и указал на закрытую дверь».

Даниэль Юнебель осталась в Индокитае на несколько месяцев и по возвращении написала подробный репортаж, который газеты Paris-Presse и Carrefour (ежедневная газета голлистского толка) опубликовали в сентябре 1951 года под заголовком «Женщина в Индокитае» (Une femme en Indochine). Во введении она написала: «Я приземлилась в Индокитае 7 апреля прошлого года. Я не знала ни Азии, ни колоний, ни тропиков. Запрыгнула в самолет в Орли. Предчувствовала, что мне предстоит выполнить важную миссию. Наивная, но уверенная и убедительная, я предстала перед генералом де Латром. Он встретил меня с той любезностью, которую этот человек, столь страшный для одних, может проявить к другим».

В лагере для работников прессы Даниэль встретила другую женщину-репортера – Брижитт Фриан, чья отвага вызывала восхищение и у коллег, и у военных. Она провела в Индокитае несколько лет, живя бок о бок с солдатами и находясь в непосредственной близости от боевых действий.

Репортерка-парашютистка

Брижитт Фриан было всего 20 лет, когда Франция освободилась от немецкой оккупации. Уже тогда ее биография, отмеченная храбростью, привлекала внимание. Родившись как Элизабет, она стала Брижитт, вступив в Сопротивление. Девушка из благополучной семьи, первоначально посвятившая себя медицине, оказалась втянутой в вихрь войны, который перевернул ее жизнь. В 1943 году она присоединилась к Центральному бюро разведки и действия (ЦБРД) «Сражающейся Франции». В ее обязанности входили сбросы оружия с парашютами, перевозка чемоданов с радиосистемами, кодирование и декодирование радиосообщений. Она была участницей группы, которая в феврале 1944 года пыталась организовать побег Пьера Броссолетта из тюрьмы Ренна. План провалился – ее выследили, заманили в ловушку и ранили в живот. Несмотря на пытки со стороны гестапо, Брижитт не выдала своих товарищей. Ее отправили в концлагерь Равенсбрюк, а затем она пережила «марш смерти» в Дахау. Вернувшись в Париж, она едва достигала веса в 30 килограммов.

Убежденная голлистка и решительная противница коммунизма, Брижитт Фриан вошла в число первых активистов «Объединения французского народа» (ОФН) – партии де Голля, основанной в 1947 году. Там она заняла должность пресс-секретаря Андре Мальро. Однако к концу 1951 года, когда ОФН начала терять влияние, она отправилась в Индокитай как официальная журналистка газеты Indochine Sud-Est Asiatique, издаваемой Французской службой новостей.

Брижитт Фриан стремилась сопровождать «красные береты» во время их операций, как она сама рассказала в книге 1970 года «Посмотри, кто умирает» (Regarde-toi qui meurs). Опираясь на свой диплом военного специалиста, она получила возможность быть с ними рядом. Вьетнамцы, сопровождавшие французский спецназ, прозвали ее «Мадам парашют». Десантники приняли ее быстро и безоговорочно. Она не отказывалась ни от прыжков, которые ей очень нравились, ни от переходов с вещмешком, ни от боевых условий, когда пули свистели над головами, а гранаты взрывались всего в нескольких метрах. Большую часть времени Брижитт проводила именно на операциях. Пока ее товарищи перемещались на лодках или вертолетах, она садилась на военный самолет и прыгала с парашютом.

Однако ее присутствие не всегда вызывало радость у офицеров, которые с подозрением относились к журналистам, особенно к женщинам. Ей приходилось выслушивать неприятные замечания и обращения «мадмуазель», которые ясно давали понять: по их мнению, на поле боя женщине делать нечего. Полковник Фуркад был особенно недоволен ее частыми прыжками с парашютом: «Если Брижитт будет прыгать слишком часто, это подорвет престиж спецназа», – говорил он капитану де Лассю, который поспешил донести эти слова до самой Брижитт.

Ее сила заключалась в смелости и в особом стиле журналистики, которую она практиковала: работая в издании, финансируемом правительством, она публиковала лишь описательные репортажи без какой-либо критики командования. Это выгодно отличало ее от «независимых» коллег. По собственному признанию Брижитт Фриан, быть единственной женщиной, сопровождавшей спецназ, было вполне приемлемо, если не «играть роль самки», поскольку, как она писала, тогда «это заставляет самцов принимать ту роль, которая для них многое значит». Более того, это могло стать преимуществом при сборе информации. «Мужчина с трудом удерживается от желания покрасоваться перед юной дамой, раскрыв ей какой-нибудь секрет и тем самым значительно облегчив ее работу, – замечала она. – Такие “товары”, как белые женщины, на этом рынке – большая редкость». Это стоило ей обедов и ужинов в столовых и ресторанах, иногда – вечеров в ночных клубах, что вовсе не было неприятно. Зато один балабол, который таскал ее под завистливыми взглядами своих друзей, поплатился за нарушение правил. Молодая репортерка-парашютистка находилась под таким же пристальным вниманием, как и ее импровизированный душ, построенный спецназовцами специально для нее, на который они даже прикрепили табличку «Ванная для прессы».

Тем не менее, говоря об Индокитае, Брижитт Фриан прежде всего вспоминала о «военном братстве»: «Когда мы продвигались по лесу или рисовому полю – будь то сырая ночь или палящее солнце, когда, измотанные усталостью, спали, свернувшись бок о бок под москитными сетками, я была – и могла быть – просто товарищем».

Единственным сожалением Брижитт Фриан было то, что она пропустила финальное сражение – битву при Дьенбьенфу в марте 1954 года – и ее «друзей порубили на куски» без нее. Убежденная, что войска генерала Зяпа не нападут до 14 марта, она покинула позиции под давлением главного редактора, который настоял на материале с другого участка боевых действий. Однако Вьетминь атаковал вечером 13 марта. Генерал Наварр, главнокомандующий французскими войсками, отдал категоричный приказ: никаких женщин в Дьенбьенфу! Тем не менее она еще вернется, чтобы освещать войну во Вьетнаме (1955–1975).

Желательная нежелательная

США вторглись в Корею по мандату ООН, чтобы дать отпор северокорейским коммунистам, которые в июне 1950 года напали на Южную Корею и быстро дошли до Сеула. До сентября американские войска делали все возможное, чтобы поддержать южнокорейцев на месте. Однако все изменилось после высадки армии генерала Макартура – героя Тихоокеанского фронта. Несмотря на успешное наступление, конфликт затянулся и продлился три года.

Еще до прибытия американских войск четыре корреспондента, работавших в Токио, вылетели одним самолетом в осажденный Сеул: трое мужчин – Киз Бич из чикагского отделения Daily News, Фрэнк Гибни из The Times и Бертон Крейн из The New York Times – и одна женщина, представительница New York Herald Tribune, Маргарита Хиггинс. Ей было 30 лет, она окончила журналистский факультет Колумбийского университета и всегда мечтала стать военным репортером. Для газеты, которая наняла ее в 1942 году, она освещала разгром Германии, освобождение Бухенвальда и Дахау, Нюрнбергский процесс, блокаду Берлина в 1947 году. Когда началась Корейская война, ее назначили главой дальневосточного отделения Herald Tribune в Токио. У Хиггинс был богатый опыт: в 1945 году она даже получила премию Нью-Йоркского клуба женщин-журналистов за репортажи о Бухенвальде и Дахау. Однако ее коллега Гибни не преминул сказать ей: «Корея – не лучшее место для женщин». Это замечание ей запомнилось особенно остро.

В Сеуле она узнала о хаотичном отступлении южнокорейских войск. Под вражеским огнем Маргарита переплыла реку Ханган вместе с американскими солдатами и, будучи единственной женщиной, пешком последовала за ними, когда они пытались возглавить разбитую армию. В последующие недели она наблюдала полный разгром южнокорейской армии и бессилие небольших американских войск, находившихся в стране.

В июле 1950 года, в разгар Тэджонской операции (к югу от Сеула), был нанесен решающий удар: генерал-лейтенант Уокер, командующий восьмой армией, приказал Маргарите Хиггинс покинуть Корею. Почему? Конечно, военные считали журналистов помехой, но она и ее коллеги делали все возможное, чтобы избегать ошибок и не передавать врагу важную информацию, даже призывая цензуру установить жесткие правила. Однако это не имело значения – Уокер просто не хотел видеть женщину на фронте. Хиггинс потребовала объяснений, но вместо ответа ее силой отвезли на аэродром, где ей предстояло сесть на самолет в Токио. Тем временем глава Herald Tribune Огден Рид направил телеграмму генералу Макартуру – вышестоящему командиру Уокера. За 12 часов до депортации пришел ответ с приказом отменить запрет на въезд для Хиггинс. Но Уокер об этом не знал: «Запрет на въезд для женщин в Корею снят. Маргарита Хиггинс пользуется высочайшим уважением среди всех представителей ее профессии».

Приказ Макартура, решивший проблему Хиггинс, может показаться исторической победой для всех женщин-журналисток, но только если не учитывать сопротивление со стороны военных. Операции США по мандату ООН начались 15 сентября 1950 года с масштабной высадки морского десанта в Инчхоне. Хиггинс запросила разрешение подняться на борт корабля, перевозившего атакующие войска. «Мою просьбу, – писала она в книге «Война в Корее» (1951), – встретили с тем же возмущением, как если бы прокаженный попросил разделить койку с адмиралом». Следуя старым военным традициям, капитан, командовавший миссией, объяснил ей, что «удобств» для женщин на корабле нет. На это она возразила: «На корабле их будет гораздо больше, чем в местах боевых действий, где я уже побывала». Однако капитан оставался глух к доводам и направил ее на госпитальное судно. Но затем произошло чудо – или капитан забыл, или ошибся. Когда Хиггинс пришла за приказом о назначении, капитан вручил ей четыре листа с копиями приказов, и на одном из них значилось: «Маргарита Хиггинс может подняться на борт любого корабля».

Мизогиния в армии была далеко не единственным препятствием на пути Маргариты Хиггинс. Прежде всего ей мешал собственный коллега – Гомер Бигарт, звезда среди специальных корреспондентов Herald и, как главный представитель газеты в Корее, человек с весомым словом. Он демонстративно с ней не разговаривал и даже угрожал увольнением, если редакция не отзовет ее. Впоследствии он немного смягчился, но между ними началась настоящая «война на войне». Однако было и кое-что пострашнее – на журналистку обрушились отвратительные слухи. Хиггинс была женщиной заметной: привлекательная, уверенная в себе, ее нередко сравнивали с голливудскими актрисами. Она не могла остаться незамеченной – от солдат, свистевших ей вслед, когда она проезжала на джипе вдоль колонны, до офицеров, следивших за ней с нескрываемым интересом. Она действительно пользовалась своим обаянием – и, возможно, злоупотребляла им. Но, как сама говорила, главное неудобство для женщины – «быть мишенью для всякого рода слухов, в основном досадных, а порой и крайне гнусных». Эти шепотки, намеки и откровенные выдумки чаще всего распространяли вовсе не солдаты, а ее коллеги-мужчины. Быть единственной женщиной среди мужчин – особенно в среде, где культивировалась маскулинность, – значило постоянно сталкиваться с этим. Такая же атмосфера царила и в редакциях, где доминировали мужчины. Как писала Хиггинс, если женщина получала эксклюзив, всегда находился «коллега мужского пола», который уверял, что она добилась этого исключительно благодаря своей «милой улыбке»…

По возвращении из Кореи Маргарита Хиггинс была щедро вознаграждена за свои репортажи. В 1951 году, по версии Associated Press, она была признана «женщиной года», а также стала первой женщиной, удостоенной Пулитцеровской премии за военную корреспонденцию. Любопытно, что ту же награду получил и ее давний соперник – Гомер Бигарт, который с досадой признался: «Из-за нее я работал как в аду». Хиггинс удостоилась похвалы даже от военных. В ноябре того же года генерал Уиллоуби, бывший глава разведки при Макартуре, выступил с резкой критикой в адрес прессы и поименно обвинил нескольких журналистов в пораженческих настроениях. Все трое были сотрудниками Herald Tribune – другими словами, членами той самой команды, что освещала события в Корее. За исключением «прекрасной Маргариты Хиггинс», как выразился Уиллоуби, – единственной, кто, по его мнению, смог по достоинству оценить подвиг американской армии.

Позднее, в 1952 году, Маргарита Хиггинс вышла замуж за генерал-лейтенанта Уильяма Холла и стала матерью троих детей. Однако семейная жизнь не стала преградой ее журналистской деятельности: она продолжала работать специальным корреспондентом. В 1954 году в Индокитае она оказалась рядом с Робертом Капой в тот трагический момент, когда он погиб, подорвавшись на мине. В течение следующих лет она брала интервью у Франко, Хрущева, Неру, шахиншаха Ирана; освещала гражданскую войну в Конго в 1960 году и работала во Вьетнаме. Осенью 1965 года, находясь в командировке, она заразилась лейшманиозом – болезнью, которая оказалась для нее смертельной. Маргарита Хиггинс скончалась в 1966 году на 45-м году жизни. Ее похоронили с военными почестями на Арлингтонском национальном кладбище – рядом с героями, которым она посвятила значительную часть своей жизни и творчества.

Стоит отметить, что Маргарита Хиггинс была не единственной женщиной, освещающей Корейскую войну. Вслед за ней в 1952 году в Корею прибыла Маргарет Бурк-Уайт – знаменитая фотожурналистка, которая двумя годами ранее документировала режим апартеида в Южной Африке. Она провела девять месяцев при южнокорейской армии, фотографируя в том числе военнопленных. Однако далеко не все ее работы были приняты к публикации: некоторые кадры сочли слишком жестокими. Одна из самых известных – страшная и невыносимо откровенная фотография: отрубленная голова повстанца, окровавленная и удерживаемая за волосы, – запечатлена на переднем плане, в то время как на заднем смеется южнокорейский солдат. Эта сцена вопиющей бесчеловечности оказалась чрезмерной для зрителей, не готовых встретиться с истинным лицом войны. Именно в Корее Несокрушимая Мегги, как ее называли, впервые ощутила симптомы болезни Паркинсона. Эта болезнь положит конец ее профессиональной деятельности в 1957 году и окончательно оборвет ее жизнь в 1971-м.

Безымянная война

В ночь с 9 на 10 сентября 1954 года алжирский город Орлеанвиль (ныне Эш-Шелифф), расположенный между Ораном и Алжиром, пережил разрушительное землетрясение, унесшее около полутора тысяч жизней. Тысячи людей были ранены, десятки тысяч остались без крова. Газета La Vie ouvrière, орган Всеобщей конфедерации труда (ВКТ), немедленно направила на место трагедии журналистку Мадлен Риффо. Однако, когда она попыталась пройти к развалинам, жандармский бригадир, с силой сломав чертополох тростью, бросил ей: «Можете возвращаться <…> – все снова идет нормально»[39].

«Нормально?» – в Алжире не было и не могло быть ничего «нормального». Это подтверждали свидетельства, собранные Мадлен Риффо, в том числе рассказ рабочего по имени Мохамед Туами. Едва появившись на свет, его сын оказался в больнице Мустафы в Алжире. Когда Мохамеду сообщили, что ребенок выздоровел, он пришел за ним – и получил чужого младенца. Ему пообещали разобраться, но с ответом тянули. Риффо писала: «И знаете, что было дальше? Мохамеда привели в зал, где лежали алжирские дети. “У тебя был сын? Прекрасно. Выбирай себе мальчишку среди этих туземцев – и проваливай!”»[40]. Нет, в Алжире не было ничего нормального. Обращаясь мысленно к жандарму, прогнавшему ее от руин, журналистка писала: «Вы и вправду думаете, что с народом можно обращаться, как с чертополохом, который сбивают небрежным взмахом хлыста?»[41]. Спустя всего несколько недель началось алжирское восстание – война, которую Франция упорно отказывалась называть войной, но которая спустя почти восемь лет закончилась обретением Алжиром независимости.

Мадлен Риффо была поэтессой, коммунисткой и борцом по призванию. В 1942 году, в восемнадцать лет, она вступила в Сопротивление и вскоре стала одной из руководителей Национального фронта студентов-медиков. В начале 1944-го она вступила в коммунистическую партию и добровольно попросилась в отряд вооруженной борьбы. В июле она узнала о трагедии в Орадур-сюр-Глан – деревне, которую хорошо знала и где проводила каникулы. Там нацисты зверски расправились с жителями. Вскоре пришло новое горе: немецкий солдат убил ее друга – того самого, кого он сам пощадил несколькими днями ранее. Тогда Риффо приняла решение. Она выследила врага и застрелила его на мосту Сольферино. Почти сразу ее арестовали. Пытали – сначала французские полицейские на улице Соссе, потом в гестапо. Но она не проронила ни слова. Отправили в тюрьму Фрэна, где ей едва удалось избежать депортации. Спасло вмешательство Красного Креста: освобождение было достигнуто благодаря соглашению, заключенному между генеральным консулом Швеции Раулем Нордлингом и немецкими властями. Вскоре после освобождения Риффо вновь включилась в борьбу: во главе группы франтиреров и партизан она участвовала в освобождении Парижа. В ноябре 1944 года журналист коммунистической газеты Front national Клод Руа представил ее Полю Элюару. Тот опубликовал ее стихи с портретом Пикассо и пригласил работать в Ce Soir – издание, которым руководил Луи Арагон.

Мадлен Риффо освещала Алжирскую войну для L’Humanité, где с 1958 года работала специальным репортером. Она сразу же встала на сторону жертв колониализма и, следуя урокам журналистики, полученным от своей подруги Андре Вьоли, обращала внимание прежде всего на «маленького человека» – простого алжирца, запертого между войной и политикой. В ноябре 1960 года она собрала свидетельства о пытках. Один из них – рассказ крестьянина, которого месяц продержали в подвале: «Подвешивали за ноги. Каждый день они пытали меня своим “гегенчиком”[42]. Потом отпустили – надеялись, что я что-нибудь расскажу»[43]. «Я не искала этого, – писала она. – Я приехала лишь узнать, в чем нуждаются беженцы перед зимой. Но встретилась с пытками».

В июле 1961 года Мадлен Риффо отправилась в Бизерту – французский анклав в Тунисе. 19 июля тысячи мужчин и женщин попытались войти в город, требуя ухода французских войск. В ответ вмешалась авиация, и началась бойня: по меньшей мере две тысячи человек были убиты. Риффо шла по улицам среди разлагающихся тел: «С тех пор меня не покидают мысли о мухах», – признавалась она позже. Для L’Humanité она сделала серию снимков. На одном из них – тело рабочего: на его груди легионер или десантник вырезал ножом эмблему ультраправой группировки «Молодая нация».

Мадлен Риффо попала в черный список Секретной вооруженной организации (ОАС) – подпольной группы, защищавшей идею «французского Алжира» и прибегавшей к террору как в колонии, так и во Франции. В июне 1962 года, по дороге в Оран, на нее было совершено покушение: грузовик намеренно протаранил ее автомобиль. Она чудом выжила, но провела несколько месяцев в больнице. Травмы глаз и правой руки оказались тяжелыми и оставили неизгладимый след на всю жизнь.

Алжирскую войну освещали и иностранные журналистки. Особое место среди них занимает Герд Альмгрен, телерепортер журнала Aktuellt. Чем чаще она приезжала в Алжир, тем больше симпатий испытывала к алжирским борцам, за которыми в основном наблюдала с баз в Тунисе. 1 мая 1962 года, когда ОАС погрузила Алжир в террор, Альмгрен участвовала в демонстрации в Швеции, в Карлскуге, в поддержку «свободного Алжира». Это вызвало спор: руководство посчитало, что тележурналистка должна сохранять нейтралитет, и запретило ей участвовать в марше. Перед выбором – карьера или убеждения – она ушла в отставку. За этот поступок ее прозвали «Мадам Кураж». Без финансирования, но с камерой, она отправилась в Алжир и запечатлела последние минуты французской колонии, диверсии ОАС, референдум 1 июля 1962 года и прибытие Ахмеда бен Беллы, которого недавно освободила Франция. Позже, став первым президентом независимого Алжира, бен Белла принял ее как друга.

От Будапешта до Кубы

«Я стала рупором насилия, – писала Дики Чапелл в книге “Что здесь делает женщина?” (What’s a Woman Doing Here? 1962). – За три года я освещала три революции: в Венгрии, Алжире, Ливане». В 1956 году она работала для Life во время восстания в Будапеште и стала свидетельницей его жестокого подавления советскими войсками. Но Чапелл была не просто репортером – она переправляла пенициллин из Австрии в Венгрию для раненых и беженцев. За это ее задержали представители советских властей. Красная армия передала ее венгерским коммунистам. Под угрозой казни она провела два месяца в тюрьме, прежде чем усилиями правительства США ее удалось освободить.

Едва вернувшись в США, Дики Чапелл вновь отправилась в путь – тайно проникла в Алжир, чтобы сопровождать бойцов алжирского сопротивления в горах Атлас. Проводник привел ее прямо к одной из партизанских групп. Она ходила с ними в патрули, пересекала пустыню, скакала верхом в бедуинскую деревню, которую накануне бомбили французы. Попасть в Алжир было непросто, но выбраться оттуда с материалами – еще труднее, особенно если ты женщина, блондинка и американка, которая притягивает взгляды. Чтобы пересечь границу с Тунисом, Чапелл переоделась в традиционную женскую одежду и покрыла голову. Проводник, член ФНО, вручил ей большую сумку – такую обычно носят с рынка арабские женщины. В ней были спрятаны пишущая машинка, записные книжки и самое главное – 150 негативов, которые французы немедленно конфисковали бы, поймай они ее. Сыграв роль супругов, они сели в автобус. Перед отправлением проводник дал четкие инструкции: «Ты не будешь говорить. Не поднимешь глаз. Посмотришь только на меня. Не выглядывай в окно. Конечно, можешь раскрыть себя – но только если тебя поймают». Испытание длилось двенадцать часов. Но Чапелл удалось перейти границу. Позже, вспоминая эту историю, она цитировала слова одного из солдат ФНО: «Знаешь, твоя страна – настоящий враг моей. Не Франция. Мы можем навредить Франции. Но Америка снова и снова поднимает ее – своими деньгами и оружием».

Когда Дики Чапелл вернулась в Нью-Йорк, ее уже ждала новая горячая точка – Куба. Там набирала силу революция, начавшаяся в 1953 году под руководством Фиделя Кастро и его «Движения 26 июля». Чапелл всегда вставала на сторону народов, сражавшихся за свободу, – в Венгрии, в Алжире и теперь на Кубе, где поддерживаемый США режим генерала Батисты утопал в насилии и коррупции.

Чапелл стремилась встретиться с лидерами повстанцев. Она вышла на связь с кубинским подпольем, убедила редакцию Reader’s Digest отправить ее на Кубу в командировку и провела там несколько недель – с конца ноября 1958 года до начала января 1959-го. Это было решающее время: именно тогда режим Батисты начал рушиться. Прибыв в Гавану, она должна была добраться до Сантьяго – колыбели революции. Когда ее задержала полиция Батисты, Чапелл предъявила фотографию американского военного, которого назвала своим мужем, якобы размещенным на базе в Гуантанамо – всего в восьмидесяти километрах от Сантьяго. Очевидно, ее легенда показалась достаточно убедительной: всего через несколько дней она уже пробиралась через джунгли вместе с повстанцами.

Дики Чапелл взяла интервью у Фиделя Кастро, который позже назвал ее «маленькой вежливой американкой, по жилам которой течет кровь тигра». Она фотографировала его, когда он обращался к своим бойцам или собственноручно наводил артиллерийское орудие. С его разрешения сделала снимок, на котором он отдыхал в гамаке. Чапелл запечатлела и сами сражения – с их напряжением, хаосом и мужеством солдат Кастро. Те еще не имели достаточной военной подготовки, не были хорошо вооружены и уступали противнику числом, но отличались решимостью и верой в победу.

За два дня до Рождества Дики Чапелл покинула территорию повстанцев, намереваясь встретиться с Фульхенсио Батистой. Но интервью так и не состоялось: 1 января 1959 года диктатор бежал в Санто-Доминго, оставив Кубу во власти революционеров. Чапелл была в восторге от победы. Однако вскоре ее охватило разочарование: она узнала о массовых казнях, скороспелых судах и манипулировании правосудием, а особенно ее встревожило то, что Куба все увереннее поворачивалась к Советскому Союзу. Вскоре мы встретим Чапелл на другом фронте, где специальные репортерки и особенно фотожурналистки сыграли ключевую роль, – во Вьетнаме.