«Тысяча танков сосредоточена на польской границе», «Десять дивизий приведены в боевую готовность для молниеносной атаки» – такие заголовки появились 29 августа 1939 года в Daily Telegraph. Для Клэр Холлингворт это была особенная дата: в лондонской газете, куда ее взяли всего за пять дней до этого, напечатали ее первую статью. Без подписи, как и положено новичку, но это все равно была сенсация. Звезды сошлись: Daily Telegraph срочно требовался корреспондент в восточной Польше, а Холлингворт, мечтавшая стать журналисткой, как раз жила в Катовице – на юго-западе страны, недалеко от немецкой границы, где помогала польским беженцам. Одолжив автомобиль у британского консула, она совершила разведывательную поездку на территорию Германии. То, что скрывалось под брезентом, не оставляло сомнений: сотни танков, бронированная техника, артиллерия – Вермахт готовился к наступлению на Польшу. Однако в Лондоне это сообщение не вызвало особого волнения. Ведь переговоры между британским и французским правительствами и нацистским рейхом еще продолжались – все надеялись избежать войны.
Два дня спустя, на рассвете 1 сентября, Клэр Холлингворт разбудили глухие раскаты взрывов. Подбежав к окну, она увидела в небе эскадрильи люфтваффе, за которыми с земли били немецкие артиллерийские орудия. Без промедления она схватила телефонную трубку и позвонила своему другу Робину Хэнки, сотруднику британского посольства в Варшаве. «Война началась!» – кричала она, едва сдерживая волнение. Услышав сомнение в голосе собеседника, она не растерялась: вытянула провод, поднесла трубку к открытому окну и дала ему послушать грохот бомбежки. «Ты должна немедленно покинуть город», – резко сказал обеспокоенный Хэнки. После этого Холлингворт связалась с варшавским корреспондентом Daily Telegraph, и тот, не теряя времени, продиктовал в редакцию срочную телеграмму, а затем позвонил в британское Министерство иностранных дел. Однако дежурный офицер встретил его сообщение с недоумением: «Это не имеет смысла…» В тот самый момент над Варшавой завыли сирены воздушной тревоги и первые бомбы обрушились на город. Сомнений не осталось – война действительно началась.
Две сенсации за два дня – неминуемость войны и ее начало – стали эффектным входом Клэр Холлингворт в мир большой журналистики, пусть ее имя тогда еще никто не знал. Чтобы изменить это, ей предстояло стать настоящим военным корреспондентом – но уже не в Daily Telegraph, откуда она вскоре ушла, а в Daily Express, а затем и в Chicago Daily News. Свою карьеру она продолжила в Румынии, куда ее депортировали 1 октября 1940 года после того, как страна капитулировала перед наступлением Гитлера. Позже она побывала на множестве других фронтов – прежде всего в Северной Африке, где в 1943 году присоединилась к американским войскам генерала Эйзенхауэра.
По данным полковника Барни Олдфилда – в годы войны отвечавшего за взаимодействие между армией и прессой и автора книги «Ни одного выстрела в гневе» (Never a Shot in Anger, 1989), – американская армия аккредитовала 117 женщин-журналисток. По другим оценкам, их число достигало 130–140 человек, то есть 8–9 % от общего количества представителей прессы. Это было внушительно, особенно с учетом того, что освещать военные действия без одобрения армии было невозможно, а сами военные не горели желанием допускать женщин на фронт. К этому числу следует прибавить и журналисток из других англоязычных стран – Великобритании, Австралии и других. Так что женщины-корреспондентки присутствовали на всех театрах военных действий – в Европе, Северной Африке и на Тихом океане.
Большинство из них не были новичками в профессии. Эти женщины имели за плечами не менее десяти лет работы в журналистике, хотя чаще всего их ограничивали культурными рубриками или так называемыми женскими страницами, посвященными моде, кулинарии и домашнему хозяйству. Некоторые из них, особенно старшие, уже имели опыт работы за границей – как, например, Сигрид Шульц, которой в 1939 году было 46 лет. Она была корреспондентом Chicago Tribune в довоенном Берлине. Многие отличались высоким уровнем образования, нередко полученного в Европе. Хелен Киркпатрик окончила Колледж Смит, Женевский университет и Институт высших международных исследований. Таня Лонг училась в Сорбонне и Свободной школе политических наук в Париже; Барбара Финч – в Стэнфорде; Тереза Бонни – в Беркли, Стэнфорде и Сорбонне; она даже защитила диссертацию на тему «Моральные идеи в театре Александра Дюма-сына» (Les Idées morales dans le théâtre d’Alexandre Dumas fils). Эти женщины свободно путешествовали и обычно владели по крайней мере двумя языками. Как правило, они не имели детей или могли позволить себе оставить их под присмотром. Многие из них легко разводились. Некоторые были замужем за журналистами – также военными корреспондентами: Энн Стрингер, Таня Лонг, Барбара Финч и, разумеется, Марта Геллхорн.
Женщины стремились освещать войну наравне с мужчинами. Однако путь к этому был непрост и начинался с недоверия со стороны редакций. Когда в 1939 году Хелен Киркпатрик обратилась в Chicago Daily News, главный редактор Фрэнк Нокс холодно бросил: «У нас в штате нет женщин». На что она невозмутимо парировала: «Я не могу сменить пол, но вы можете изменить свою политику». В итоге Нокс принял ее на работу – но его реплика ясно отражает, каким было отношение к женщинам в журналистике даже накануне Второй мировой войны.
В 1943 году Вирджиния Ирвин обратилась в Post-Dispatch с просьбой отправить ее в Европу в качестве военной корреспондентки. Ответ был категоричным: «Нам не нужны корреспонденты, а тем более – женщины». Тогда Ирвин взяла годовой отпуск и за свой счет уехала в Англию, продолжая регулярно присылать в редакцию свои репортажи. Они оказались настолько сильными, что Джозеф Пулитцер изменил свое решение и назначил двух зарубежных корреспондентов – и среди них была Ирвин. Рут Коуэн пришлось пройти не менее трудный путь: она добилась назначения в Северную Африку в 1943 году, но, едва прибыв, столкнулась с враждебным приемом. Глава агентства Associated Press Уэс Галлахер встретил ее с криком: «Уберите отсюда эту женщину!» – несмотря на ее 19-летний опыт в журналистике. Он не желал видеть женщину в своем подчинении – и точка. Однако в конце концов и он сдался. Тем не менее, если редакция направляла на фронт двух корреспондентов – мужчину и женщину, – именно мужчине поручали освещать военные действия, а женщине доставались лишь гуманитарные «обрезки» войны.
Самым серьезным препятствием оставалась армия. С британской стороны о приеме женщин и речи быть не могло. В 1943 году, когда Клэр Холлингворт прибыла в Триполи за свой счет, генерал Монтгомери, командующий восьмой армией, взорвался: «Я не потерплю женщин-корреспонденток в моей армии!»
Армия США была чуть более гибкой. В 1942 году англичанка Айрис Карпентер, которой отказали в сопровождении британского экспедиционного корпуса, решила уехать в США и устроилась в Boston Globe, благодаря чему получила аккредитацию при первой армии США.
В Австралии ситуация была чуть лучше, но тоже сложной. В 1941 году Адель Шелтон-Смит из Australian Women’s Weekly смогла отправиться в Малайзию вместе с восьмой австралийской пехотной дивизией. Однако на месте были установлены строгие правила: ей запретили приближаться к военнослужащим, за исключением офицеров, а ее статьи должны были касаться только развлекательных мероприятий. В результате читательницы газет с удивлением узнавали, что их мужья, нарядившись в форму, отправились на «каникулы»! Журналистка Daily Mirror из Лондона Лоррейн Штумм (и мать новорожденного ребенка!) сначала последовала за своим супругом, пилотом королевских ВВС, в Сингапур, а затем получила аккредитацию. Она оставалась там до прихода японцев. Оказавшись в Брисбене, в штабе Макартура (главнокомандующего войсками союзников в юго-западной части Тихого океана), Стамм тщетно требовала отправить ее на фронт, пока однажды в октябре 1943 года Макартур лично не пригласил ее и еще дюжину корреспондентов наблюдать за воздушной атакой на Новую Гвинею. Однако радость Штумм оказалась недолгой: в то время как все ее коллеги-мужчины сопровождали военно-воздушные силы, она, единственная женщина, была вынуждена остаться на базе и опрашивать персонал на земле. Более того, узнав об этом, полковник Джон Расмуссен, новый начальник информационной службы, отменил аккредитацию для женщин.
На самом деле, независимо от конкретной армии, для отказа женщинам присутствовать у фронта находились самые разные аргументы: они якобы отвлекали войска, подвергали солдат опасности, так как нуждались в защите, ничего не понимали ни в операциях, ни в военном оборудовании и так далее. Персонал штаба добавлял к этому, мягко говоря, надуманную причину – полевой туалет! Говорили, что для женщин нет соответствующих условий и что они не смогут выкопать нужные отхожие места. На это начальник Киркпатрик в ответ написал в письме: «Она может превзойти любого в этом виде деятельности».
Удачей для женщин стал Женский армейский вспомогательный корпус (Women’s Army Auxiliary Corps, WAAC, скоро превратившийся в WAC) – вспомогательная женская служба в армии, объединявшая телефонисток, медсестер, женщин-механиков, машинисток и других специалистов. Корпус был создан в США в мае 1942 года. В него привлекали женщин-журналисток, ценных тем, что они могли достойно представить женскую мобилизацию. Им разрешали освещать события в тылу, в то время как мужчины сопровождали солдат на боевых позициях. Принятые в армию женщины-репортеры, как и все вспомогательные работники, были обязаны носить форму и подчиняться военным правилам. Во время поездок с войсками в их вещмешках лежали противогаз, складная лопата, спальный мешок, переносная печатная машинка и каска – универсальный предмет, который на войне можно использовать по-разному: для переноса воды, умывания и даже в качестве ночного горшка…
Вспомогательная служба стала настоящим выходом для женщин-журналисток. Однако их репортажи по-прежнему были строго ограничены: они показывали солдат перед штурмом или после возвращения с боя, посещали госпитали, брали интервью у военнопленных, медсестер, стенографисток и других.
Женщинам требовалась большая настойчивость, чтобы попасть в зону боевых действий. Дочь журналистов, самая опытная журналистка, – американка Дикси Тай, корреспондентка в Лондоне, – так измучила британского командующего просьбами, что весной 1943 года ей разрешили подняться на борт противолодочного самолета королевских ВВС, чего до тех пор не делала ни одна женщина. Однако в июне 1944 года, когда она вместе с коллегой попросила сопровождение парашютистов во время высадки в Нормандии, получила категорический отказ. Причина отказа вызывает удивление: прыжок с парашютом мог «навредить вашему “хрупкому женскому устройству” и вызвать вагинальное кровотечение…»
Роберт Капа, Джо Розенталь, Джордж Роджер, Евгений Халдей, Дмитрий Бальтерманц… Список военных фотографов можно продолжать бесконечно. Однако в нем есть не только мужские имена – во время Второй мировой войны на сцену вышло множество женщин-фоторепортеров, чьи снимки публиковались в крупнейших газетах, и многие из них оставили заметный след в истории. Среди них – Маргарет Бурк-Уайт, Тереза Бонни, Тони Фрисселл, Дики Чапелл, Жермена Крулль, которые имели более или менее активный опыт работы с прессой еще до войны.
Тереза Бонни, родившаяся в 1894 году, была самой старшей из них. Будучи крупным коллекционером, она основала агентство фотоуслуг, организовала выставки в США и во Франции (в частности, посвященные Лафайету и Наполеону) и открыла собственную художественную галерею в Нью-Йорке. Однако по-настоящему занялась фотожурналистикой только в конце 1930-х годов. Интерес к военному репортажу возник у нее случайно. Осенью 1939 года Тереза приехала освещать подготовку к Олимпийским играм, которые должны были пройти в Хельсинки в июле 1940 года, но их отменили. Когда 30 ноября Красная армия вторглась в Финляндию, она оказалась единственным фотографом на месте событий. Ее снимки вызвали широкий резонанс по всему миру. В дальнейшем Тереза документировала войну в Норвегии, Дании, Нидерландах, во Франции, а после атаки на Перл-Харбор следовала за американскими войсками.
Дики Чапелл была гораздо младше: в 1941 году ей исполнилось всего 22 года, когда США вступили в войну, и тогда никто не знал ее имени. Спортивная, бесстрашная, увлеченная аэронавтикой (в 16 лет поступила в Массачусетский технологический институт на инженера, но была вынуждена бросить учебу из-за нехватки средств), она всегда мечтала стать летчицей. Посещала курсы пилотов, но близорукость не позволила заняться этим делом. Именно тогда Чапелл впервые столкнулась с прессой. Нанятая Miami Aviation для написания пресс-релизов, она отправилась в Гавану. Во время авиашоу на Кубе Чапелл стала свидетелем ужасной авиакатастрофы. Сразу же после этого она написала статью, которую передала по телефону в офис The New York Times в кубинской столице. Статья понравилась, и ее опубликовали. Затем она устроилась на работу в американскую авиакомпанию TWA[35], где встретила Тони Чапелла, который был на 19 лет старше ее и за которого она вышла замуж в октябре 1940 года. Он был фотографом и научил ее всем основам фотографии: «Я научилась фотографировать с помощью “Спид График” 4 на 5 дюймов с кожаной кобурой на плече весом не менее 20 фунтов», – вспоминала она.
Война изменила ее судьбу. В поисках истории «на продажу» она сделала репортаж на заводе, где гражданские самолеты переделывали в военные для Великобритании. Журнал Look опубликовал ее снимки, и началось сотрудничество с изданием. Когда США вступили в войну, Тони Чапелл поступил в военно-морской флот и был направлен в Панаму в качестве инструктора по фотографии. С большим трудом Дики Чапелл удалось присоединиться к нему для освещения действий 14-й пехотной дивизии. Однако помимо официальных фотографий ей было мало чем заняться: цензура строго контролировала все материалы. Позже она вернулась в Нью-Йорк, когда сменилось место службы ее мужа. Несмотря на то, что Дики рассказывала о женщинах военного времени, в ее голове не было другой мысли, кроме одной – освещать театр военных действий. И вскоре у нее появилась такая возможность, как мы увидим далее.
Две другие женщины, имевшие опыт работы с газетами, легко перешли от модной фотографии к военной. Первую, уже известную своими снимками для Vogue и Harper’s Bazaar, звали Тони Фрисселл. Ее фотографии Лондона во время «Блица» появились в Life, и одна из них стала культовой: на ней ребенок сидит в руинах дома и, сдерживая слезы, прижимает к себе плюшевую игрушку. Позже Фрисселл стала официальным фотографом женского армейского корпуса. Вторая – Ли Миллер. Она была моделью и появлялась на обложке Vogue. Миллер уехала из Нью-Йорка в Париж, где познакомилась с Полем Элюаром, Пабло Пикассо, Максом Эрнстом и, главное, с Маном Рэем, музой и любовницей которого стала. Именно он познакомил ее с фотографией. Она открыла собственную студию в Нью-Йорке и в 1940 году приехала в Лондон для работы с Vogue. Но как делать модные фотографии во время войны в городе, постоянно подвергающемся бомбардировкам? Она вышла на улицу с фотоаппаратом и запечатлела руины и страдания. Для Vogue, а с 1942 года еще и в форме военной корреспондентки, Ли Миллер фотографировала медсестер, волонтерок-благотворительниц, женщин из Женской вспомогательной службы ВМС, которые – особенно те, что специализировались на радиотелеграфии, радиолокации и дешифровании, – сыграли важнейшую роль в подготовке и исполнении военно-морских операций.
Наконец, выделяются две женщины-репортера, удостоенные наград, – Жермена Крулль и Маргарет Бурк-Уайт. Уехав из Германии во Францию в 27 лет, Крулль уже в начале 1930-х годов, наряду с Эли Лотаром и Андре Кертесом, была одной из штатных фотографов крупного репортерского журнала Vu. Ничто из повседневной жизни парижских улиц не ускользало от ее внимательного взгляда. Затем началась война и разгром Франции. Признанная режимом Виши «нежелательной», в марте 1941 года она взошла на борт грузового судна «Капитан Поль Лемерль» (Capitaine Paul Lemerle), которое доставило ее из Марселя в Мартинику. На корабле вместе с семьями находились и другие нежелательные лица: Андре Бретон, Клод Леви-Стросс, Виктор Серж, Жак Реми и Анна Зегерс. Обосновавшись в Бразилии, Жермена Крулль присоединилась к «Свободной Франции». В августе 1942 года она отправилась в Браззавиль и французскую Западную Африку (под управлением де Голля), где возглавляла фотослужбу «Свободной Франции» и вела пропагандистские репортажи. В августе 1944 года ее можно было встретить в Провансе во время высадки американской армии. Затем она сопровождала французскую армию в боях в Альзасе и в Центральноевропейской кампании, что привело ее в лагеря Нацвейлер-Штрутгоф и Файхинген-ан-дер-Энц.
Маргарет Бурк-Уайт всегда была первой во всем: первой женщиной-фотографом в Fortune в 25 лет, первой западной женщиной-фотографом, получившей разрешение работать в СССР (1931), первой женщиной-фотографом в журнале Life (1936), первой женщиной-фотографом, получившей аккредитацию в зоне боевых действий… У нее была репутация человека, который ничего не боится, особенно высоты – о чем свидетельствуют ее фотографии воздушных видов и снимки, сделанные с верхушек нью-йоркских небоскребов. В 1935 году ее ассистент Оскар Гробнер запечатлел ее, взобравшуюся на горгулью Крайслер-билдинг на высоте 300 метров над уровнем моря. В 1938 году Life направил ее в Чехословакию и Венгрию, где нарастала нацистская угроза, в сопровождении писателя Эрскина Колдуэлла, за которого она вышла замуж в октябре 1939 года. Три года спустя, во время развода, она заявила: «Теперь я могу оставить свои проблемы позади и посвятить себя работе». Без мужа и детей (он хотел одного, а она – нет) она оказалась свободна…
Англия, Румыния, Турция, Ближний Восток – Маргарет Бурк-Уайт побывала повсюду. В июне 1941 года она вместе с Колдуэллом посетила Москву – город, где ни одному иностранному фоторепортеру уже много лет не разрешали снимать. Немецкая агрессия сблизила Рузвельта и Сталина. Она приехала с тремя сотнями килограммов багажа: огромным количеством снаряжения – пять фотоаппаратов, 22 объектива, четыре резервуара для проявления пленки, три тысячи фотоколб… – и небольшой косметичкой. Ведь, как она с забавной легкостью говорила, «лучше обойтись без еды, чем оказаться на поле боя без дневного крема».
Ночью 19 июля 1941 года на советскую столицу упали первые немецкие бомбы. Маргарет Бурк-Уайт стала единственным иностранным фотографом, сумевшим запечатлеть этот момент: «Передо мной была главная сенсация всей моей жизни», – писала она. 4 мая 1942 года ее история появилась в журнале Images (издавался в Каире): «На город [Москву] обрушился град зажигательных бомб. Зрелище было захватывающим. Не зная, что делать дальше, я выставила сразу четыре камеры и начала работать одновременно с четырьмя объективами. Я находилась на крыше посольства в компании генерала Мэйсона, главы британской военной миссии. По прибытии мне выдали каску – стандартный головной убор Красной армии, такой тяжелый, что мышцы шеи подверглись серьезной нагрузке. Я не смогла носить этот стальной “котел” больше четверти часа». Из СССР она привезла множество фотографий, включая поразительный портрет улыбающегося Сталина, который попал на обложку Life.
Бурк-Уайт получила аккредитацию только после возвращения в Нью-Йорк – благодаря соглашению между редакцией Life и Военно-воздушными силами США, которые получили права на все ее снимки. Она стала первой военной корреспонденткой, надевшей официальную форму. «Никогда бы не подумала, – рассказывала она, – что высокопоставленные офицеры могут уделять столько внимания женской одежде. Впрочем, они всерьез задумались над моей. Надо признать, им прежде не приходилось разрабатывать форму для военной корреспондентки. Через пять дней они решили: я должна носить то же, что и мужчины, только вместо брюк – юбку».
Фоторепортерка провела несколько месяцев на американских базах в Англии, едва сдерживая досаду: она мечтала запечатлеть боевое задание. Во время высадки в Северной Африке Бурк-Уайт попросила разрешения лететь вместе с войсками. «Слишком опасно», – отрезал генерал Дулиттл. Она добралась до Северной Африки морем, на войсковом транспорте, – и едва не погибла: немецкая торпеда потопила судно, и жизнь ей спасла лишь шлюпка. Самой горькой потерей для нее стало то, что из всего оборудования удалось спасти только одну камеру – «Роллейфлекс». Смелость впечатлила генерала: он разрешил ей подняться на бомбардировщик при условии, что она пройдет несколько недель интенсивной военной подготовки. 22 января 1943 года, снаряженная тяжелыми камерами, способными выдерживать холод на высоте, Бурк-Уайт впервые поднялась в небо на борту B-17 и запечатлела цель – вражеский аэродром. Во время одного из вылетов ее сфотографировали на взлетной полосе: дубленые штаны и куртка, меховые сапоги, фотоаппарат в руках, летные очки и – развевающиеся на ветру волосы. Она улыбается. Этот снимок солдаты вешали у себя в казармах. Так Маргарет Бурк-Уайт стала первой «пинап-гёрл» американской армии – возможно, самой одетой пинап-гёрл в истории.
Несколько месяцев спустя Маргарет Бурк-Уайт последовала за американскими войсками в Италию. По ее признанию, именно там она пережила самый страшный эпизод за все время работы на фронте. Никогда прежде ей не было так страшно, как в тот момент, когда приходилось ползти по сырой, изрытой воронками земле под минометным огнем и свистом пуль. В 1945 году она оказалась в самом сердце поверженного Третьего рейха – Бурк-Уайт вошла в Германию вместе с армией генерала Паттона.
Несколько месяцев спустя она последовала за американскими войсками в Италию. По собственному признанию, для нее это был самый страшный военный опыт: репортерка никогда не испытывала большего страха, чем ползая по земле под минометными обстрелами и пулями противника. В 1945 году она проникла в Германию вместе с армией генерала Паттона.
«Если где-то идет война – я хочу быть там», – писала Марта Геллхорн друзьям. С осени 1939 года она находилась в Европе. 30 ноября – в день советского вторжения в Финляндию – Геллхорн была в Хельсинки и передала свой репортаж в Collier’s. Позже, в декабре 1941 года, когда США вступили в войну, она обратилась в редакцию с просьбой об аккредитации. Но армия США отказала: женщины не должны были служить в войсках. Тогда, работая над новым романом, она лихорадочно штудировала военные карты, тактику, справочники по вооружению – на случай, если все-таки сумеет прорваться на фронт. Она надеялась, что в этом ей помогут ее друзья – Элеонора и Франклин Рузвельты. Так и произошло. В 1943 году Геллхорн отправилась в Лондон, где писала о подвигах эскадрильи бомбардировщиков королевских ВВС. А в начале 1944 года, под конец тяжелой зимы, на джипе она двинулась вслед за американскими солдатами, наступающими в Италии.
Именно здесь на сцену выходит мужчина, за которого она вышла замуж в декабре 1940 года, – Эрнест Хемингуэй. К тому моменту он утратил интерес к войне и надеялся, что и его жена вскоре остынет: ведь в их кубинском доме Finca Vigia было немало удовольствий. Она сопротивлялась сколько могла, но желание вернуться к работе репортера и снова увидеть войну перевесило. Именно поэтому в 1943 году Геллхорн уехала. Отношения с Хемингуэем стали невыносимыми. Он писал ей язвительно: «Ты военный корреспондент или женщина в моей постели?» Но вскоре все изменилось – для него. Весной 1944 года, когда шла подготовка к высадке в Нормандии, Хемингуэй предложил Collier’s свою кандидатуру на роль военного корреспондента. Редакция согласилась и оплатила ему перелет через Атлантику. Геллхорн же пришлось добираться до Лондона на норвежском грузовом судне, груженном динамитом: двадцать дней в море. В Лондоне она могла бы писать – но лишь о жизни в тылу. Ей советовали тихо сидеть в отеле «Рочестер» (Rochester), и это якобы было «наилучшим вариантом». Пока Хемингуэй наслаждался вниманием поклонников и поклонниц, Геллхорн вела изматывающую борьбу, пытаясь добиться допуска к фронту. Она обращалась в штабы, умоляла дать ей возможность отправиться вместе с журналистами, которым предстояло сопровождать войска в день высадки. Ответ был неизменен: «О женщине не может быть и речи». 7 июня, на следующий день после «Дня Д», она изменила тактику и отправилась в британское министерство информации – безрезультатно.
Право, в котором ей отказали, Марта Геллхорн решила взять силой. Она добралась на машине до южного побережья Англии. В одном из портов (его она сознательно не назвала) заметила госпитальное судно, готовящееся пересечь Ла-Манш на рассвете 8 июня. Ее остановил полицейский. «Я журналистка, приехала писать о медсестрах», – спокойно сказала она. И он позволил ей пройти. Она поднялась на борт и спряталась в ближайшем туалете. Когда корабль вышел в море, пути назад уже не было. Утром 8 июня Геллхорн высадилась на побережье Нормандии – с небольшой шлюпки, отправленной за ранеными, она ступила на пляж «Омаха-Бич». «По пояс в воде мы добрались до берега, – писала она. – Договорились: подберем раненых на этом участке, отнесем их к танконосцу[36], стоявшему у побережья, и дождемся, когда прилив позволит катеру вернуться за нами. Уже почти стемнело. Было ужасающее чувство, что время уходит, а мы в самом сердце опасности. На этом кишащем людьми берегу кипела лихорадочная работа. Галька была величиной с дыню. Мы набрели на дорогу, вырытую огромным экскаватором, и очень осторожно ступали по узкой полосе между белыми лентами – границами разминированной зоны – к палатке с красным крестом»[37].
Ирония судьбы: в то время как Марта Геллхорн уже ступала на берег «Омаха-Бич», Эрнест Хемингуэй застрял с солдатами на корабле и наблюдал за высадкой издалека. Он сойдет на сушу позже – после нее. Тем не менее Collier’s 22 июля опубликовал на первой полосе статью Хемингуэя с его фотографией в окружении солдат на передовой. А Геллхорн достался лишь небольшой текст, затерявшийся на шестнадцатой странице. Ее репортаж о нормандской одиссее появился только 5 августа – и снова без единого слова о том, как именно она туда добралась. Что же касается личной жизни, то брак не выдержал испытания войной. Их отношения окончательно пошли ко дну и завершились разводом в октябре 1945 года в Гаване. Формулировка была красноречивой: Марта Геллхорн признана виновной в том, что «добровольно покинула» супружеский дом.
После возвращения в Англию Марта Геллхорн занялась помощью раненым. Но вскоре ее приключения на фронте стали достоянием военных властей. Американское командование, узнав о ее самовольной высадке в Нормандии, арестовало журналистку и отправило из Лондона в лагерь для медсестер – импровизированное место ее фактической высылки. 24 июня 1944 года Геллхорн написала письмо полковнику Лоуренсу, сотруднику пресс-службы:
«Как вам известно, генерал Эйзенхауэр публично заявил, что мужчины и женщины, работающие военными корреспондентами, будут пользоваться равными правами и возможностями при исполнении служебных обязанностей. Между тем 19 женщин получили аккредитацию от Главного командования союзных сил в Европе. По меньшей мере шесть из них уже активно освещают войну. По крайней мере две – включая меня – работают военными корреспондентами уже более семи лет. Я освещала конфликты в Испании, Финляндии, Китае и Италии. Но сегодня мне запрещают выполнять свои профессиональные обязанности на этом фронте – и, насколько я могу судить, единственная причина в том, что я женщина. У меня все чаще складывается впечатление, что женщин-корреспонденток здесь воспринимают как обременительных и назойливых особ, которые с необъяснимым упрямством стремятся выполнять свою работу. Поскольку мне не дают возможности работать здесь, прошу перевести меня в Италию – туда, где отношения с прессой всегда были конструктивными и уважительными».
В итоге Марта Геллхорн улетела в Италию. Там ей пришлось бороться за право следовать за войсками, и для этого она без колебаний использовала свою репутацию и обаяние – что сама охотно признавала. Только зимой 1944–1945 годов, во время Арденнской операции, ей наконец удалось восстановить аккредитацию в боевых частях. «Возможно, война смягчила офицеров пресс-службы, – заметила она в 1959 году, – или им просто стало все равно, кто и чем занимается, ведь конец войны был так близок». Это саркастичное замечание удачно отражает суровую реальность: разгром Германии открыл женщинам двери, словно армия внезапно перестала бояться их присутствия. Со временем между женщинами-журналистками и военными установилась некоторая непринужденность, развеявшая подозрения и предубеждения. Но у войны было и другое лицо – человеческие страдания, та область знаний и чувств, которую мужчины, в конце концов, признали за женщинами.
Через несколько дней после высадки генерал Эйзенхауэр, главнокомандующий союзными войсками, разрешил женщинам-репортерам отправиться в Нормандию, но при этом выставил жесткие условия. Независимо от национальности, они должны были оставаться в тылу – в пунктах медицинской помощи – и самостоятельно заботиться о транспорте, жилье и средствах связи. В то время как мужчины передвигались на джипах с личными водителями и имели прямой доступ к цензорам, которые сразу сообщали, что именно нужно вырезать из статей, женские репортажи отправлялись одной кучей в Лондон, в Министерство информации, что заметно задерживало публикацию. Женщины-репортеры были предоставлены сами себе настолько, что порой просто терялись в незнакомом фронтовом мире. Так, например, Айрис Карпентер однажды сбежала с пляжа, где ее удерживали, и, не подозревая этого, направилась в Шербур. Там ее арестовали, и ей пришлось пройти через неприятный опыт наспех организованного военного трибунала. Однако, несмотря на все трудности, ее честность была в итоге признана.
Время от времени армия допускала женщин к первым линиям фронта, но в таких условиях, что они почти ничего существенного не могли увидеть. Как метко заметила австралийка Элизабет Ридделл, эти «приятные небольшие поездки» не давали никакой реальной информации. Даже когда разрешали брать интервью, женщины оказывались последними, кто мог задать вопрос. Теряя терпение, некоторые перестали подчиняться установленным правилам и, пользуясь хаосом войны, начали действовать самостоятельно. Так, например, Ридделл решила уехать в Брюссель вместе с коллегой Сэмом Уайтом и уже осенью 1944 года, под бомбежками, присутствовала при последних боях за Мец, прежде чем город был освобожден.
Ли Миллер тоже пересекла Ла-Манш и в июле оказалась в полевом госпитале недалеко от «Омаха-Бич». Vogue посвятил целых 16 страниц ее первому репортажу, где рассказывалось о героизме медсестер и страданиях раненых. Отправившись автостопом, 13 августа она добралась до Сен-Мало. Вскоре к ней присоединился коллега – фотограф Life Дейвид Шерман. Портовый город, как казалось по пресс-релизам, уже был освобожден, но битва продолжалась: немцы продолжали бомбардировки с соседнего острова Сезамбр. Ли Миллер посетила госпиталь в отеле Ambassadeurs, служивший наблюдательным постом союзных сил, и даже работала переводчицей. Надев шлем, она пробиралась сквозь завалы и наблюдала за бомбардировкой Сезамбра. Она еще не знала, что видит: с неба падали напалмовые бомбы – те самые, которые уже испытали на тихоокеанском фронте. Ее появление в Сен-Мало в разгар сражений оказалось нежеланным – журналистку арестовали, конфисковали все фотографии, свидетельствовавшие об использовании напалма, и отказали в новой аккредитации. Тем не менее Ли Миллер добралась до Парижа, где воссоединилась со старыми друзьями – Пикассо, Элюаром и другими, – уже на собственные средства.
Женщинам-журналисткам, таким как Таня Лонг, Энн Стрингер и Кэтрин Кон, наконец-то разрешили сопровождать войска и носить на левом кармане форменной куртки заветную надпись – «war correspondent»[38]. Однако все было не так просто. В конце августа 1944 года, когда Париж уже практически освободили, дюжину женщин-репортеров заключили в реннский отель по приказу главы пресс-службы. Тем не менее некоторым удалось прорваться и сопровождать войска. Так, Ли Карсон, Энн Стрингер и Хелен Киркпатрик проявили упорство и получили возможность идти в первых рядах. Киркпатрик, прикомандированная к французским войскам, вошла в Париж на танке 2-й бронетанковой дивизии генерала Леклерка. Она осветила прибытие де Голля, парад на Елисейских полях и даже стрельбу в Нотр-Даме. Отметим, что французская армия зачастую была более гостеприимной к женщинам-журналистам. В то время как Монтгомери запретил женщинам присутствовать на полях сражений, шотландка Эвелин Айронс, работавшая в нью-йоркских газетах, получила разрешение от генерала де Латра де Тассиньи сопровождать первую французскую армию в Германию.
Германия стала ареной героических подвигов женщин-журналисток. 27 апреля, после завтрака для представителей прессы, Вирджиния Ирвин из St. Louis Post-Dispatch и ее коллега Эндрю Талли убедили молодого американского сержанта отвезти их в центр Берлина – несмотря на опасность артиллерийских обстрелов и уличных боев. Они были незнакомы с городом, не имели карты, не знали, что советские войска изменили всю ориентировку, и не говорили по-русски. На их джипе развевался небольшой импровизированный американский флаг. Случайно они наткнулись на советских солдат, которые с энтузиазмом встретили их и проводили в командный пункт. Там друг другу тепло пожимали руки, пели, танцевали, пили водку и поднимали тосты за Сталина, Черчилля, Рузвельта и Трумэна. При свете свечей Ирвин написала репортаж, который стал настоящей сенсацией. Однако американские военные, возмущенные ее непослушанием, сначала отказались передавать материал. Вскоре оба журналиста лишились аккредитации. Став персоной нон грата, Вирджиния Ирвин была вынуждена вернуться в США, где, сама того не подозревая, приобрела славу. Ее начальник, Джозеф Пулитцер, был настолько впечатлен сенсацией, что выплатил ей премию, равную годовой зарплате!
Для Энн Стрингер высадка в Нормандии стала прежде всего личной драмой. 17 августа 1944 года ее муж, корреспондент «Рейтерс» Билл, погиб от снаряда на дороге Вернёй-сюр-Авр. В это время она только что устроилась в United Press и просила направить ее в Лондон, чтобы быть ближе к мужу. Но Стрингер не отказалась от поездки на фронт. Прибыв в британскую столицу поздней осенью 1944 года, она подала заявку на сопровождение войск – ей отказали, но она настойчиво добилась своего. В конце февраля 1945 года она уже находилась в Германии и освещала освобождение лагерей Дахау и Бухенвальд. Однако самым значительным событием в ее карьере стало 26 апреля. Накануне днем пришла телеграмма: советские и американские войска соединились на реке Эльбе у Торгау. Не раздумывая, Энн отправилась туда на грузовом самолете вместе с коллегой-фотографом Алланом Джексоном. На месте американский офицер направил их на берег, занятый советскими войсками. К ним подошел молодой красноармеец – промокший и в нижнем белье, он сиял от радости и кричал: «Да здравствуют американцы!» За этим последовали объятия и тосты за дружбу между американскими и советскими солдатами. Фотоаппарат Джексона не умолкал, а записная книжка Стрингер заполнилась интервью с американскими солдатами и офицерами Красной армии. 28 апреля с полными багажами фотографий и заметок Энн Стрингер прибыла в Париж. «Моя статья вызвала настоящую бурю», – вспоминала она. В ее руках была самая большая сенсация всей ее жизни.
Немного позже, вечером 29 апреля, после наступления американской армии в Германии, Ли Миллер прибыла в Мюнхен. Вместе с Дейвидом Шерманом она направилась на Принцрегентенплац, 16 – адрес, где с 1920 года проживал Адольф Гитлер. Теперь здесь располагался командный пункт 179-го американского полка. Они были единственными журналистами на месте. Квартира фюрера оказалась прискорбной банальностью. Миллер осмотрела каждую комнату, обыскала каждый шкаф и наткнулась на ванную. Там, уставшие и не имевшие возможности помыться неделями, Миллер и Шерман по очереди погружались в ванну и фотографировали друг друга. Чтобы запечатлеть этот момент, они тщательно продумали обстановку: на бортике ванны был выставлен портрет Гитлера, на комоде стояла неоклассическая статуэтка обнаженной женщины, обувь и форма были небрежно, но демонстративно разложены, а в центре композиции – душевой шланг. Конечно, этот снимок приобрел символическое значение – отражение поражения Гитлера, который совершил самоубийство на следующий день. Но в нем также читается болезненный намек на смертельные эксперименты с ледяной водой в Дахау, всего в двадцати километрах от Мюнхена, где Ли Миллер побывала тем же утром.
Мыши, похожие на скелеты, с широко раскрытыми глазами, в полосатых пижамах за колючей проволокой – знаменитая иллюстрация Арта Шпигельмана в Маусе (Mauss) была напрямую вдохновлена фотографией Маргарет Бурк-Уайт, сделанной в апреле 1945 года для Life в концлагере Бухенвальд, к северу от Веймара. Когда союзные войска вошли сначала в Ордуф, затем в Бухенвальд, где выжили 21 тысяча узников, среди них – 13 тысяч евреев, переживших марши смерти, они были потрясены увиденным. Чтобы весь мир узнал, до чего дошло нацистское варварство, Эйзенхауэр, Брэдли и Паттон приняли беспрецедентное решение: открыть лагерь для журналистов, особенно для фотографов. Так туда и попала Бурк-Уайт. Позже она вспоминала: «Меня часто спрашивают, как можно фотографировать такие зверства. Я работаю с завесой на душе. Когда я снимаю лагеря смерти, защитная пелена так плотно затягивает сознание, что я едва понимаю, что именно фиксирую, пока не увижу проявленные кадры. Лишь тогда я по-настоящему осознаю весь ужас». В редакцию Life она отправила десять пленок и восьмистраничное описание к ним. Однако в журнале опубликовали лишь две фотографии. Среди них – кадры заключенных за колючей проволокой, которых она попросила позировать. Но особую известность получила другая фотография: узник, снятый в бараке для депортированных, – то стоящий, то лежа на нарах – смотрит прямо в объектив. Его взгляд, потерянный и пронзительный, остался в истории как немой крик памяти.
Некоторое время спустя, когда Ли Миллер прибыла в Бухенвальд, лагерь уже выглядел иначе. Тела, сложенные у крематория, постепенно захоронили, а узников накормили и переодели – они больше не казались такими истощенными. Но когда на следующий день, 30 апреля 1945 года, Миллер приехала в Дахау – вскоре после его освобождения союзниками, – ее охватил настоящий ужас. По мере приближения к лагерю освободителей оглушал смрад разложения. Трупы были повсюду: в переполненных вагонах, облепленных мухами, где заключенных везли на смерть; в крематориях, где тела уже ждали своей участи; вдоль дорог, где смерть настигала в пути. Выжившие едва держались на ногах – истощенные, с опухшими лицами, сбитые с толку, они напоминали живые скелеты. Миллер пряталась за объективом, пытаясь сохранить самообладание. Прежде чем отправить снимки в Vogue, она послала в редакцию телеграмму, больше похожую на крик о помощи: «Я умоляю вас поверить, что все это – правда».
В начале мая Марта Геллхорн прибыла в Бухенвальд. В отличие от коллег-фотографов, она передавала увиденное в словах – в репортаже для Collier’s. «За колючей проволокой и ограждением под напряжением, на солнце сидели скелеты и искали у себя вшей. У них не было ни возраста, ни лиц; все были похожи друг на друга – если вам повезет в жизни, вы никогда не увидите ничего подобного», – писала она. «Большинство из них убил голод. Смерть от истощения здесь – дело обыденное». Геллхорн подробно описала печи крематория, газовые камеры и псевдонаучные эксперименты, которым подвергали заключенных. Так, польским священникам, использованным в качестве подопытных, врачи Бухенвальда неделями и месяцами вводили в бедро стрептококки – те умирали в страшных мучениях. Она рассказала и о Nacht und Nebel – антинацистских политических заключенных, которых держали в одиночных камерах. Они объявили голодовку. Тогда СС перевезли их в другой лагерь – чтобы убить. Геллхорн упомянула женщин, доставленных в Дахау, чья «вина» заключалась лишь в том, что они были еврейками. И – о женщине с безумным взглядом, которая наблюдала, как ее сестра вошла в газовую камеру в Освенциме.
Наконец Марта Геллхорн рассказала о трагических минутах, ознаменовавших освобождение лагеря: «Радуясь свободе и стремясь увидеть друзей, которые наконец пришли, многие заключенные бросились к лагерной ограде – и их убило током. Некоторые умерли от счастья: их истощенные тела не выдержали внезапного прилива чувств. А кто-то – от еды: они начали есть до того, как их успели остановить, и пища оказалась для них смертельной». Она писала: «У меня нет слов, чтобы описать людей, которые пережили весь этот ужас – долгие годы, три, пять, десять лет, – и сохранили разум ясным, душу бесстрашной, такой же, как в день, когда они сюда попали». Дахау был открыт 22 марта 1933 года. Среди тех, кого там морили голодом и подвергали пыткам, были и немецкие друзья Геллхорн – бывшие бойцы интернациональных бригад. «Эта война, – заключила журналистка, – была нужна для того, чтобы уничтожить Дахау. И все места, похожие на Дахау. И все, что Дахау собой воплощал – уничтожить навсегда».
Некоторые женщины-репортеры никогда не работали в Европе или Северной Африке – они следовали за союзными войсками только на Тихоокеанском фронте. Так было с Пегги Халл. Когда в 1941 году США вступили в войну, ей было уже 52 года. За плечами у нее – четыре вооруженных конфликта, свидетелем которых она стала с 1916 по 1932 год. Но теперь возраст обернулся препятствием: если во время Первой мировой ее считали слишком молодой, то теперь – слишком старой. Только в январе 1944 года Халл получила разрешение отправиться в зону боевых действий – сначала к военным медсестрам, а затем непосредственно к войскам на островах Тихого океана. Молодые солдаты быстро прониклись к ней доверием, видя в ней нечто большее, чем журналистку, – почти мать. Они дарили ей нашивки своих подразделений, а она с гордостью прикрепляла их к своему берету. К концу войны в ее коллекции было уже около пятидесяти нашивок – скромная, но дорогая сердцу награда за годы службы и привязанности.
Один из самых драматичных эпизодов войны на Тихоокеанском фронте развернулся на японском острове Иводзима – настоящей крепости, которую американцы должны были взять любой ценой, если хотели приблизить победу. В ожесточенных боях февраля–марта 1945 года здесь погибли более 20 тысяч японцев и почти семь тысяч американцев. Немногим женщинам-репортерам удалось, преодолев немалые трудности, попасть на остров. Среди них была Барбара Финч.
В июле 1944 года Барбара Финч прибыла на Гавайи – важную базу американского флота. Представляя агентство «Рейтерс», она стала единственной женщиной-корреспондентом, прикомандированной к военно-морским силам в центральной части Тихого океана. 9 октября ей удалось попасть на одну из редких пресс-конференций адмирала Честера Нимица. Тот начал встречу словами: «Здравствуйте, господа…» – не заметив, что среди собравшихся была и женщина. Официально Финч не могла сопровождать коллег в зонах боевых действий. Однако, чтобы попасть на передовую, она прибегла к хитрости: поднялась на борт санитарного самолета «Пег О’Май Харт», став первой женщиной-добровольцем, прибывшей на Иводзиму в образе медсестры. Когда она сошла с трапа, ошеломленные военные воскликнули: «Как, черт побери, вы сюда попали?» Но не успели они оправиться от удивления, как аэродром подвергся артобстрелу. Финч пришлось спасаться, укрывшись под джипом. Позже, получив статус военной медсестры, она принимала участие в других миссиях, в том числе в эвакуации раненых. Ей даже позволили побывать на борту подводной лодки – неслыханный случай для женщины того времени.
Дики Чапелл добралась до Иводзимы на госпитальном судне «Самэритан». Уполномоченная снимать американских морских пехотинцев и уверенная в силе своего убеждения, она уговорила лейтенанта отвезти ее как можно ближе к линии фронта. Когда машина остановилась, Чапелл без колебаний взобралась на ближайшую возвышенность и десять минут подряд фотографировала происходящее вокруг. Вернувшись обратно, она столкнулась с яростью офицера. Он закричал: «Ты хоть понимаешь, что у артиллерии и снайперов было целых десять минут, чтобы тебя уничтожить?»
На допросе офицер быстро понял: Дики Чапелл, не осознавая всей опасности, действовала без какой-либо военной подготовки. В тот же вечер, вернувшись на американскую базу на Гуаме, она встретилась с Барбарой Финч и пересказала ей произошедшее. «Что ты слышала?» – спросила Финч. Чапелл задумалась и ответила: «Кажется, один раз выстрелил танк, потом кто-то закричал… А потом мне мешало жужжание – осы, наверное, рядом летали». Финч, чуть улыбнувшись, покачала головой: «На Иводзиме нет насекомых. Это потухший вулкан. Ты слышала пули японских снайперов».
Весной Дики Чапелл стала свидетелем одного из крупнейших сражений войны – битвы за Окинаву. Однажды, находясь на фронте и будучи полностью погруженной в съемку, она, забыв обо всем вокруг, неосмотрительно продвинулась вперед и потеряла свою группу. Этот поступок обернулся серьезными последствиями: ее задержали, лишили аккредитации для участия в боевых операциях и отправили обратно самолетом. «Вы наказываете ее только потому, что она женщина», – возмущался главный редактор Life. Но изменить ситуацию было невозможно: почти десять лет армия отказывалась принимать ее.
6 и 9 августа 1945 года американцы сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. В следующем месяце австралийка Лоррейн Штумм стала одной из немногих журналисток, допущенных к полету над Хиросимой, – в чем ей, без сомнения, отказали бы, если бы не трагическая гибель ее мужа-пилота, сбитого японцами три месяца назад. В своих мемуарах она вспоминала: «Обычные шутки журналистов в самолете стихали по мере приближения к городу. Мы все молчали. Я никогда не забуду увиденное. Я ожидала развалины и разруху, но ничто не могло подготовить меня к грудам легко узнаваемых тел и ужасному опустошению некогда процветавшего места. Тишина не прерывалась даже после приземления. Никто не разговаривал».
На месте Лоррейн Штумм взяла интервью у американского отца-иезуита Уильяма Кляйнсорга, который лежал на больничной койке. Его дом, находившийся всего в 500 метрах от эпицентра ядерного взрыва, был единственным, что еще стоял, насколько он мог судить. «Было темно, как ночью, – рассказывал Кляйнсорг. – <…> У нас были небольшие раны от осколков по всему телу. Днем поднялся ветер, который затуманил небо и столкнул многих людей в реку, где они утонули. Люди бродили по улицам, и все их лица были покрыты волдырями от ожогов, вызванных взрывом. Из 600 учениц методистского училища выжили всего 40. 300 младших учениц государственной школы погибли мгновенно. Тысячи молодых солдат, проходивших обучение в казармах, были уничтожены. Я шел два часа и видел только 200 выживших». Лоррейн Штумм добавила: «Через два дня после бомбардировки японские войска вошли в Хиросиму и собрали 200 000 тел для кремации. Помимо тех, кто погиб мгновенно, многие умерли из-за отсутствия медицинской помощи, ведь все больницы были разрушены».
Эта война, достигшая ужасающих масштабов, беспрецедентных в истории человечества, оставила неизгладимый след в сознании тех, кто видел ее вблизи. Многие из них, ограниченные цензурой или сдерживаемые своими моральными принципами, не смогли показать, не все рассказали и не все написали. Широко распространенным явлением стало посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). Марта Геллхорн признавалась, что чувствует себя «истерзанной изнутри». Ли Миллер замкнулась в парижском гостиничном номере, утопая в алкоголе и погружаясь в депрессию. С окончанием войны она потеряла интерес к прессе и к фотографии – своему призванию, которое в итоге оставила. Что-то внутри нее сломалось: больше не было сил, не было прежнего чувства неотложности, что раньше придавало ее жизни смысл, не было веры ни во что. Ее сын, родившийся в 1947 году в браке с художником-сюрреалистом Роландом Пенроузом, до самой смерти матери в 1977 году не знал о ее прошлом военной корреспондентки. Свои снимки и негативы Миллер зарывала в сундуках, прятала на чердаке, словно стараясь забыть это время.
Конечно, война стала школой ценного опыта для будущего, и такие женщины, как Дики Чапелл, возвращались на поле боя. Но многие другие возвращались к привычной «женской» журналистике. Например, Хелен Киркпатрик, которой доверяли лишь светские страницы, или Вирджиния Ирвин, погрязшая в «сердечной почте» и бытовых ссорах между соседями. Ирвин настолько выгорела, что в итоге покинула прессу. В целом, хотя Вторая мировая война стала поворотным моментом с массовым вовлечением женщин в освещение боевых действий, она не оказала столь значительного влияния на их по-прежнему второстепенный статус в журналистике, как можно было бы ожидать.