5 октября 1936 года социалистическая газета Le Populaire сообщила своим читателям трагическую новость: специальная корреспондентка в Испании, журналистка Рене Лафон, умерла от ран, полученных в плену у франкистов. 29 августа в районе Кордовы она была тяжело ранена в ногу и захвачена войсками националистов. Лафон находилась в автомобиле республиканской армии, который остановили очередями огня. Прекрасно образованная, близкая подруга и переводчица писателя Висенто Бласко Ибаньеса, она хорошо знала Испанию, ее язык и культуру. Где находилось ее тело – осталось неизвестным.
В 2004 году, спустя 68 лет, Патрисио Идальго – отставной военный и заядлый любитель истории – начал свои исследования в архивах Дворца правосудия Кордовы. Совершенно случайно он наткнулся на свидетельство о смерти Рене Лафон. Согласно документу, причиной ее кончины стала «острая анемия, вызванная кровопотерей в результате травм». Формулировка показалась Идальго подозрительной, и он решил выяснить точные обстоятельства трагедии. Он выяснил, что в сентябре 1936 года в центре Кордовы была установлена зенитная пушка. Один из ее обслуживавших, ныне пожилой человек, припомнил, как примерно 1 сентября видел грузовик с военнопленными, направлявшийся к городскому кладбищу. Одна из женщин, находившихся в машине, попыталась сбежать, но ее быстро догнали. Вскоре послышались выстрелы. Подойдя ближе, артиллерист увидел могильщика, перевозившего тела на тачке. На следующий день несколько солдат рассказали ему, что ночью расстреляли журналистку. Ее тело, как и тела остальных заключенных, было сброшено в общую могилу.
В феврале 2019 года на кладбище La Salud были проведены раскопки. В одной из братских могил обнаружили останки, среди которых – тело женщины. Антропологическая экспертиза установила, что они, по всей видимости, принадлежат Рене Лафон: возраст (58 лет) и характер ранения ноги совпадали. Личность удалось подтвердить с помощью анализа ДНК, предоставленного ее дальней родственницей – телеведущей Маитене Бирабен. Рене Лафон, обвиненная в шпионаже и распространении коммунистической пропаганды, была приговорена к смерти и расстреляна без суда. Франкисты попытались скрыть ее тело, как скрыли тела десятков тысяч других жертв режима.
Рене Лафон была далеко не единственной женщиной-репортером, отправленной освещать события Гражданской войны в Испании. По данным профессора Малагского университета Бернандо Диаса Ности, таких женщин было более 180. Они приезжали со всего мира: из Великобритании, США, Франции, а также Германии, Италии, России, Аргентины, Австралии и других стран – и это без учета самих испанских журналисток. Таким образом, именно во время войны в Испании присутствие женщин в роли специальных корреспондентов стало по-настоящему массовым. Конечно, мужчин-репортеров было куда больше, но длительность конфликта, потребность редакций в постоянной ротации журналистов на местах и масштаб происходящего – ведь на карту была поставлена судьба всей Европы – открыли путь для активного участия женщин в военной журналистике.
Речь шла не о привычной войне, где две армии противостоят друг другу, а фронт четко обозначен. Война бушевала повсюду: да, на полях сражений – но не только. Она проникла в города и деревни, в дома мирных жителей. Женщины, дети, старики ежедневно становились ее жертвами. При этом над освещением конфликта не устанавливался жесткий военный контроль, как это было в годы Первой мировой войны. Эта парадоксальная свобода передвижения и наблюдения ослабила путы, в которые прежде были заключены женщины-журналисты. Многие работали внештатно – и видели в этом источник свободы. Так, американка Джозефин Хербст признавалась: «Если бы я была штатной корреспонденткой, мне пришлось бы отправлять что-нибудь каждый день». Некоторые женщины вовсе приезжали в Испанию без контракта с редакцией и уже на месте предлагали свои материалы газетам. До этого женские репортажи сводились, как правило, к гуманитарной тематике. Но в гражданской войне сама «человеческая сторона» сражений приобрела иное значение – и этим воспользовались женщины. Большинство из них были молоды – от 25 до 30 лет, часто без детей, происходили из обеспеченных семей, получили хорошее образование. Многие уже имели опыт путешествий, нередко владели двумя-тремя иностранными языками (хотя редко испанским). Именно в Испании многие выдающиеся журналистки впервые получили военный опыт.
Существовало множество способов попасть в Испанию. Некоторые журналистки оказывались в гуще боевых действий случайно, как британка Джоуз Шерклифф. Она работала в Daily Herald и приехала в Испанию, чтобы освещать Олимпийские игры в Барселоне. Однако за несколько дней до открытия игр вспыхнула гражданская война. Что делать – уехать или остаться? Она выбрала остаться и присылала в газету впечатляющие рассказы о первых столкновениях. Другие женщины приехали вслед за своими мужьями, также работавшими журналистами. Американка Элеанор Пэккард сопровождала мужа Рейнольдса, специального корреспондента United Press, и вместе с ним освещала гражданскую войну. Британка Кейт Манган – художница, модель и актриса – переехала в Париж, где после развода познакомилась с Яном Курцке, немецким художником-беженцем, ставшим ее любовником. В 1936 году Курцке вступил в Интернациональные бригады, и Манган присоединилась к нему. Благодаря возможности наблюдать за боями она убедила Christian Monitor принять ее в штат корреспондентов, а затем работала в пресс-службе республиканского правительства.
Другая молодая британка, 28-летняя Фрэнсис Дэвис, жившая в Париже, решила испытать судьбу. Желая стать журналисткой, она увидела в гражданской войне шанс реализовать свои амбиции. По собственному признанию, она почти ничего не знала ни об Испании, ни о противоборствующих там фракциях, но была полна решимости поехать туда. Ей удалось присоединиться к небольшой группе американских журналистов, среди которых был Гарольд Кардозо из Daily Express – человек, которому она впоследствии оказала неоценимую помощь. В то время Кардозо и его коллеги находились в Бургосе, штабе франкистов: передавать новости без цензуры было невозможно. Поэтому Фрэнсис выступала курьером – женщина проходила незамеченной. Регулярно она на машине проезжала по территории, контролируемой националистами, нелегально пересекала границу и по телефону передавала газетам статьи, спрятанные за поясом. Но вскоре, устав ждать, она предложила главному редактору Daily Mail – который был на другом конце провода – собирать информацию самостоятельно. Один из журналистов, к которому она наведывалась, предостерег ее: «Очень маловероятно, что женщину допустят к освещению войны. Я бы предпочел тебя отговорить…» Однако она рискнула – и не ошиблась: редактор, впечатленный ее храбростью и настойчивостью, согласился принять ее в штат. В своей книге «Моя тень под солнцем» (My Shadow in the Sun), изданной в 1940 году, она вспоминала: «Я кладу телефонную трубку и улыбаюсь во все лицо. Если бы рядом был кто-то, я бы его обняла. <…> Я журналистка. Я работаю в лондонском Daily Mail. У меня будет журналистское удостоверение. Я уже не лишний груз в машине. <…> Я – Дэвис из Daily Mail». С тех пор она продолжала ездить туда и обратно, теперь уже самостоятельно отправляя собственные репортажи.
Для Вирджинии Коулз (родившейся в 1910 году) гражданская война стала возможностью выйти за рамки бессмысленных и шаблонных рубрик, которые традиционно поручали женщинам: «Когда в Испании разразилась война, – вспоминала она позже, – я увидела шанс писать более серьезные и значимые репортажи». Вдохновленная успехом интервью с Муссолини, Коулз встретилась с редактором Harper’s Bazaar и убедила его отправить ее в Европу для освещения конфликта. В начале 1937 года она прибыла в Париж, где ее охватило тревожное чувство: она не знала никого в Испании, не говорила по-испански и не имела ни малейшего представления о работе военных корреспондентов. Она почти сожалела о сделанном выборе. Тем не менее 31 марта 1937 года, всего через несколько дней после Гвадалахарской операции, она отправилась в Тулузу и села на самолет, который доставил ее в Валенсию. С октября того же года круг ее деятельности расширился – она начала писать и для The Sunday Times. Однако Коулз стала жертвой гендерных предрассудков: ее статьи политического, военного и дипломатического характера печатались без подписи. Она была «опытным обозревателем», но ее имя появлялось лишь под материалами, соответствовавшими традиционным ожиданиям о роли женщины – то есть посвященными последствиям войны для мирного населения.
Война в Испании стала для Марты Геллхорн дебютом как крупного военного репортера. В 1936 году, когда вспыхнул конфликт, молодая американка (ей было 28 лет) жила между Парижем и Лондоном. Она уже написала один роман и работала над другим. В ее жизни было множество занятий: она публиковала статьи о моде в американских журналах, работала в салоне красоты, иногда позировала моделью для Коко Шанель, путешествовала по США для агентства по борьбе с бедностью, основанного Франклином Рузвельтом, где познакомилась с фотографом Доротеей Ланж. Ее даже приглашала в Белый дом жена президента, ставшая ее близкой подругой. Связи с писателем Бертраном де Жувенелем открыли Марте двери в парижскую и европейскую интеллигенцию. В 1934 году она побывала в Германии, где ее пацифизм превратился в страстный антифашизм. Короче говоря, до начала войны в Испании ее жизнь была насыщенной, но никак не связанной с военной журналистикой.
В декабре 1936 года Марта Геллхорн провела Рождество с семьей в Ки-Уэст, штат Флорида. Там, в одном из баров, она встретила Эрнеста Хемингуэя. Он пригласил ее остановиться на своей вилле, которую приобрел восемь лет назад и где жил со второй женой, Полин. Хемингуэй рассказал, что собирается отправиться в Испанию. Идиллию между ними оставим на потом. Вернувшись в Париж и закончив работу над своим вторым романом, Марта решила присоединиться к писателю. Получив рекомендательное письмо от главного редактора журнала Collier’s[29], она пересекла границы и в марте 1937 года отправилась в Мадрид в одиночку, взяв с собой лишь рюкзак, 50 долларов наличными и три слова по-испански. В Мадриде она присоединилась к группе журналистов, в которой был и Хемингуэй. Возможно, именно он предложил ей написать о бомбардировках города. В ноябре 1936 года франкистам при поддержке немецкой авиации не удалось захватить столицу, и фронт стабилизировался. Но с тех пор жители Мадрида ежедневно подвергались артиллерийским и авиаударам.
Марта Геллхорн отправила свою первую статью по почте одному из друзей в журнал Collier’s, и, вопреки всем ожиданиям, ее опубликовали. Тираж издания был далеко не маленьким – 2,4 миллиона экземпляров, а аудитория – почти десять миллионов читателей. Она вспоминала: «После следующей статьи [журнал] впервые поместил мое имя в список авторов. <…> Попав в этот список, я, видимо, стала военным корреспондентом (sic)»[30].
Девять из десяти женщин-журналисток (среди мужчин пропорции были примерно такими же) освещали войну преимущественно в республиканской зоне. Вероятно, туда было проще попасть, чем к франкистам, однако этот явный дисбаланс объясняется прежде всего антифашистскими убеждениями, которые сильно влияли на репортажи женщин. В то время как американцы провозглашали журналистский нейтралитет основополагающим принципом, Марта Геллхорн открыто говорила о лицемерии «всего этого дерьма объективности», которое искажало реальность происходящего на местах.
Гражданская война ярко продемонстрировала женский активизм. В некоторых случаях политическая деятельность предшествовала работе военной корреспонденткой – как показывает пример Кайсы Ротман, которой в 1936 году было 33 года и которая стала первой шведской женщиной-добровольцем в этом конфликте. Она стремилась стать журналисткой и писать для газеты Karlstads Tidning, но отец, секретарь редакции, настаивал, чтобы она продолжила обучение. Ротман изучила сестринское дело, получила диплом в Париже, выучила восемь языков и даже начала карьеру профессиональной танцовщицы марафонов. В 1934 году она переехала в Барселону и открыла там туристическое агентство. С июля 1936 года Кайса добровольно устроилась медсестрой в республиканском лагере. Ее активизм вскоре вышел за рамки медицинской помощи: она писала для Karlstads Tidning, призывая читателей помочь Испании, публиковала статьи в других изданиях и вела программу на шведском радио из Мадрида.
Молодая баскская активистка Сесилия де Гильарте, которой был всего 21 год, изначально не была связана с прессой, хотя как активная анархистка группы Los Temerarios опубликовала несколько статей в подпольных анархистских изданиях. Однако война кардинально изменила ее судьбу. Желая участвовать в борьбе, она в ноябре 1936 года вступила в Баскский дисциплинарный корпус, основанный социалистом Амосом Руисом Хироном – одним из героев, провозгласивших Республику в Стране Басков в 1931 году, и впоследствии ее супругом. Эта группа объединяла антифашистов разных направлений: от анархистов из Национальной конфедерации труда (НКТ) до баскских националистов. Гильарте побывала на всех фронтах – в Гипускоа, Бискайе, Сантандере и Астурии. Ее оружием было перо – она сообщала о боях в издании CNT del Norte. Ее интервью с пленными итальянскими и немецкими солдатами поражали воображение и перепечатывались в других газетах. Например, разговор с Карлом Густавом Шмидтом, немецким летчиком из легиона «Кондор», в январе 1937 года запомнился особенно: в панике, не отвечая на вопросы, он повторял одно и то же: «Вы меня убьете?»
Другие женщины, вставшие на сторону республиканцев, были журналистками еще до переезда в Испанию. Одна из них – немка Мария Остен, ярая коммунистка, художница и писательница, близкая подруга Бертольда Брехта, Ильи Эренбурга, Генриха Манна и певца Эрнста Буша. Она стала прообразом Марии – героини знаменитого романа Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». В 1932 году, в 24 года, Мария влюбилась в Михаила Кольцова, главного редактора «Правды», и последовала за ним в Москву, где получила советское гражданство. В СССР она сотрудничала с Deutsche Zentral Zeitung – коммунистической ежедневной газетой на немецком языке – и принимала у себя множество изгнанников, бежавших от нацизма. Активно путешествовала вместе с Кольцовым, а осенью 1936 года сопровождала его в Испании, где оставалась несколько месяцев и отправляла военные репортажи в московскую прессу. В 1937 году ситуация резко изменилась: сталинский террор обрушился на предполагаемых троцкистских диссидентов и Остен оказалась среди них. Подвергшись опале, она была внезапно отвергнута всеми советскими изданиями. Не имея средств, уехала в Париж, где друзья помогли ей обустроиться. В мае 1939 года она решилась вернуться в Москву, чтобы помочь арестованному Кольцову, но все было напрасно – его казнили в феврале 1940 года. Мария Остен не избежала сталинских чисток: в 1941-м ее обвинили в шпионаже и в следующем году ее расстреляли.
Норвежка Герда Грепп отправилась в Барселону в октябре 1936 года по заданию газеты Arbeiderbladet – издания норвежской Рабочей партии. Ей было всего 29 лет. Герда освещала события на мадридском фронте в сопровождении друзей – писателей Андре Мальро и Людвига Ренна, с которыми познакомилась в антифашистских интеллектуальных кругах. Вместе со своими соотечественниками – писателем Нурдалем Григом и журналисткой Нини Гледич – она призывала норвежцев поддержать Республику и помогла открыть шведско-норвежский госпиталь в Алькое, недалеко от Аликанте.
Приведем также пример француженки Симоны Тери. На момент начала войны ей было 39 лет и у нее уже был богатый опыт работы репортером. Дочь Гюстава Тери, главы газеты L’Œuvre, и Андре Вьоли, она провела детство в журналистской среде. В 1923 году освещала войну за независимость Ирландии, затем работала в Китае, Японии, США и Германии. Знакомство с Испанией оставило у нее болезненные воспоминания. В ноябре 1934 года Симону арестовали на заседании кортесов в Мадриде по приказу крайне правого правительства и без объяснений бросили в тюрьму. Ей сообщили, что обвиняют ее в статье, опубликованной в L’Œuvre и посвященной недавней попытке Каталонии добиться независимости. По версии властей, в материале содержался призыв к убийству генерала Батета, подавившего восстание. Освобождение Симоны Тери и ее возвращение в Париж стали возможными благодаря массовой поддержке левых интеллектуалов, журналистов и юристов. В следующем году она вступила во французскую коммунистическую партию и работала специальной корреспонденткой для изданий L’Humanité, Ce Soir и Regards. Она открыто выражала поддержку республиканцам в своих репортажах. В честь встречи с генералом Мияхой – «спасителем Мадрида» – 18 февраля 1937 года она написала в L’Humanité: «С каким волнением я смотрю на этого храброго солдата, который возглавил хунту обороны в ноябре, когда правительство уехало в Валенсию, солдата, который совершил первое чудо Мадрида». 31 марта 1938 года, когда бомбы посыпались на Барселону, Тери предупреждала в Regards: «Если мы позволим растоптать героическую Испанскую Республику – нужно повторять это и кричать об этом, пока самые трусливые и самые неразумные не убедятся, – этот ужас мы испытаем завтра в Париже, в Тулузе, Ницце, Бордо, Лионе». И когда все было потеряно, 27 марта 1939 года Симона Тери обратилась с торжественным призывом в Ce Soir, требуя освобождения 25 тысяч политических заключенных, содержавшихся в застенках Франко: «Отодвиньте пулеметы, отодвиньте расстрельные взводы! Нельзя терять ни минуты – пусть все политические деятели, литераторы, ученые, пусть мужчины и женщины, даже самые скромные в глубине души, пусть все партии и организации немедленно отправят в Национальный совет Мадрида телеграммы с требованием открыть тюрьмы. Это не политический вопрос – это вопрос человечности».
Сегодня отеля «Флорида», что когда-то стоял на мадридской площади дель Кальяо, больше не существует – в 1964 году его место заняли магазины. Но в 1936 году именно здесь останавливались журналисты со всего мира, приехавшие освещать гражданскую войну. «Флорида» был элитным отелем, просуществовавшим всего 12 лет. В нем было около 200 номеров, каждый с отдельной ванной комнатой – настоящая роскошь для того времени. В разные годы его гостями становились Андре Мальро, Джон Дос Пассос, Джордж Оруэлл и Антуан де Сент-Экзюпери.
Репортеры обедали и ужинали в единственном еще работающем ресторане на Гран-Виа – просторном зале, где за соседними столами сидели военные, госслужащие… и проститутки. Вирджиния Коулз вспоминала: «Еды было мало, и она была несъедобной. Меню неизменно состояло из салями, тарелки риса, снова салями и фасоли на ужин». К счастью, журналисты, ездившие во Францию, привозили оттуда съестное: ветчину, банки сардин, печенье. А дипломатическая почта доставляла им фуа-гра и изысканные консервы для гурманов. Поэтому каждый вечер скромный ужин продолжался в номере британского корреспондента Сефтона Делмера, которого все называли «Том». Подавая пиво и виски, он устраивал неформальные встречи, куда приходили не только американские коллеги – Эрнест Хемингуэй, Герберт Мэттьюз, Хэнк Горрелл, Томас Лоято, Джордж Сурдес, – но и журналистки: Марта Геллхорн, Вирджиния Коулз, Джозефин Хербст, Хелен Селдес и другие.
Расположение отеля «Флорида» было настоящей находкой для журналистов: он стоял в нескольких шагах от телефонной станции на Гран-Виа – самого высокого здания Мадрида, которое из-за этого считалось стратегической военной целью и регулярно подвергалось бомбардировкам. В этом же здании размещалась штаб-квартира цензуры. Почти каждый вечер, сразу после наступления комендантского часа, репортеры спешили туда, чтобы успеть передать свои материалы по телефону – но только после того, как они прошли цензурную проверку. Во время звонка за передачей текста внимательно следил цензор, чтобы ни слово не отклонялось от утвержденного варианта. О любых упоминаниях интербригад, советских войск или точек, подвергшихся обстрелам, не могло быть и речи. «Журналисты часто пытались перехитрить цензуру, прибегая к американскому сленгу, – вспоминала Вирджиния Коулз. – Но этому быстро пришел конец, когда к цензорам присоединилась женщина из Канады».
Поскольку были доступны только две линии, ожидание тянулось бесконечно. Корреспонденты даже засыпали на неудобных диванах, ожидая своей очереди. В марте 1937 года Симона Тери поделилась своим недовольством в L’Humanité:
«Иногда вы уже надели наушники, прижали к груди трубку телефона, готовы диктовать текст – и вдруг к вам подходит убитый горем цензор: правительство запросило линию, и придется подождать еще два-три часика. А если вам повезло дозвониться до Парижа или Лондона, в ответ – ни больше ни меньше – щебетание птенцов, тонущих в урагане свиста, помех и странных криков. Все, что удается понять, – это то, что вас не понимают. Остается одно: диктовать каждое слово по буквам. И тогда в полумраке зала, освещенного лишь редкими красными лампочками, доносятся отчаянные голоса журналистов, кричащих в трубку:
– Н, как Наполеон! В, как Виктория! Анатоль! Урсула! Зои!»
Когда репортеры выходили из центра, им предстояло в темноте пробираться обратно: уличное освещение выключали, чтобы сбить с толку вражескую авиацию. Но Симона Тери все предусмотрела – у нее был настоящий клад по мадридским меркам: карманный фонарик!
Повседневная жизнь специальных корреспондентов – и мужчин, и женщин – была далека от непрерывного накала страстей. Скорее она состояла из бездействия, бесконечных попыток добиться информации от властей, долгих часов ожидания в гостинице, чем из присутствия в самом пекле сражений. Жизнь в Мадриде шла в ритме бомбежек и стремительных бросков в укрытие. По легенде, Эрнест Хемингуэй и Марта Геллхорн, оказавшись запертыми в номере отеля «Флорида», стали любовниками как раз во время одной из воздушных тревог!
На линии фронта и по пути к нему репортеры передвигались группами по несколько человек, нередко с фотографом – если не снимали сами, – а также с шофером, гидом или переводчиком. Эрнест Хемингуэй и Марта Геллхорн часто работали на одних и тех же участках, сопровождаемые товарищами и коллегами, например Вирджинией Коулз. В январе 1938 года, в Теруэле, захваченном республиканцами (вскоре его вновь отбили франкисты), Симона Тери вместе с фотографом Робертом Капой встретила на месте Хемингуэя, Сефтона Делмера и Герберта Мэттьюза – троих американцев, путешествовавших вместе. Передвижение небольшими группами уменьшало расходы и снижало риски. Хотя между журналистами складывались дружеские отношения, это вовсе не означало, что они делились друг с другом самой ценной информацией: пресса остается пространством жесткой конкуренции.
Непростые условия жизни репортера иногда отражались на моральном состоянии, и об этом откровенно писала Фрэнсис Дэвис: «Я сплю в машине, положив голову на спинку сиденья; сплю ночью, сплю днем, сплю всякий раз, когда исчезают причины бодрствовать. Пишу прямо на коленях в движущемся автомобиле, стучу по клавишам машинки, не обращая внимания на толчки, когда машина перескакивает через бугры, проваливается в ямы или резко сворачивает».
Принимали ли женщин в среде репортеров, где по-прежнему доминировали мужчины? Немногочисленные свидетельства позволяют ответить утвердительно. Мужчины и женщины занимались одной и той же работой – и женщины стремились стереть гендерные границы своей внешностью и поведением. Приняв негласные правила мужской среды – будь то дресс-код (брюки, удобная обувь) или моральный кодекс (от отваги до умения хорошо поесть – а зачастую и выпить без меры), – они сливались с массой и сглаживали черты традиционной «женственности». Осторожно: тем, кто нарушал это молчаливое соглашение, как, например, Вирджиния Коулз, грозило негласное порицание.
Приехав в Испанию, молодая, привлекательная, элегантная, она сразу стала объектом язвительных насмешек, особенно со стороны коллег-женщин, таких как Джозефин Хербст и Марта Геллхорн. Как можно в золотых браслетах и туфлях на шпильках ходить среди развалин Мадрида или спускаться в окопы под огнем? Когда она появлялась на фронте, солдаты, повеселев, бросали ей короткие слова любви. Один советский генерал, оказавшийся неравнодушным к ее чарам, задержал ее в своем штабе под предлогом чтения лекций по марксизму – на целых три дня. Что происходило в это время, когда, по слухам, шампанское лилось рекой, никто точно не знал. Но, вернувшись, она столкнулась с презрительными взглядами коллег. И все же она привезла сенсационный материал: ведь существовал строгий запрет – журналисты, работавшие в Мадриде, не могли даже приближаться к советским военным. Разъяренные представители пресс-службы пригрозили ей депортацией. После этого Вирджиния Коулз всеми силами старалась подчиняться негласным правилам, стремясь влиться в сообщество репортеров.
Что убедило редакцию Collier’s опубликовать первую статью Марты Геллхорн? То, что она показала бомбардировки Мадрида глазами простых людей – через призму страданий мирного населения. В те годы газеты буквально утопали в материалах о внешней политике, которые для американской публики казались далекими и непонятными. Испания была чужой, отстраненной страной, а смысл происходящего – ускользал. Зато читатели жаждали репортажей, вызывающих искренний эмоциональный отклик, живых рассказов о повседневной жизни под непрекращающимися бомбежками, о том, как война разрушала судьбы обычных людей и оставляла за собой ужасные последствия.
«Отправьте меня в Мадрид – никто еще не рассказал историю женщин и детей, как они выживают и умирают», – просила у главного редактора Daily Express в начале 1937 года британка Хильда Марчант. Ей было всего 20 лет, и она публиковала статьи лишь несколько месяцев, но сумела убедить руководство. Так Марчант стала «девушкой-репортером Daily Express в Мадриде». Гражданская война в Испании отличалась от многих других тем, что центральную, невольную роль в ней играли гражданские – женщины, дети, старики. Пресса, особенно в США, требовала «человечности», и эта человечность не без оснований сформировала информационное пространство, которое традиционно связывали с женщинами. Благодаря их умению выслушивать, чувствительности и эмоциональности, женщины зачастую оказывались лучше мужчин в передаче живых, человеческих историй. То, что раньше воспринималось как недостаток – женщины связаны с повседневной жизнью, мужчины – с высшими сферами – на войне, не похожей ни на какую другую, обернулось огромным преимуществом.
Марта Геллхорн, описывая непрекращающиеся бомбардировки испанской столицы, уделяла особое внимание тому, как женщины невольно становились главными участниками этих трагедий. В июле 1937 года она написала в своей газете о женщинах, стоявших в очередях у магазинов, – спокойных и печальных: «На другую сторону площади падает снаряд. Женщины поворачивают головы, чтобы посмотреть, и немного придвигаются ближе к зданию, но ни одна не покидает своего места в очереди»[31]. Она рассказала о старой женщине с шалью на плечах, держащей «маленького худого и испуганного мальчика» в тот момент, когда город подвергался бомбежкам. Вдруг в ее мыслях возник вопрос: «Вы знаете, о чем она думает? Она думает, что нужно отвести ребенка домой, ведь дома всегда безопаснее – там есть свои вещи и привычный порядок». Особое внимание Геллхорн уделила другой пожилой женщине, которая шла по мадридской площади с ребенком. Внезапно взорвался снаряд, и осколок попал малышу в горло. «Женщина застывает, держа за руку мертвого ребенка, глупо смотрит на него и молчит. Мужчины подбегают, чтобы подхватить тело мальчика. А на краю площади, слева от них всех, виднеется большой блестящий знак с надписью: “УБИРАЙТЕСЬ ИЗ МАДРИДА”».
Поскольку они были женщинами и могли по-настоящему понять боль других женщин, женщины-репортеры иногда не сдерживали своих чувств и позволяли им выйти наружу. 11 марта 1937 года Симона Тери написала в Regards о мадридских женщинах, которые неустанно ждали у продуктовых магазинов: «У многих на руках малыши. Это зрелище разрывает сердце. Каждую секунду на мои глаза наворачиваются слезы, но женщины Мадрида… они не плачут». Ни один мужчина-репортер не признался бы в слезах. Симона же открыто говорила о своей уязвимости, чтобы подчеркнуть невероятную смелость испанских женщин – израненных, но непреклонных.
Пожалуй, тяжелее всего для Марты Геллхорн были визиты в госпитали, где лежали раненые дети. Она время от времени называла их по именам, рассказывала ужасающие истории каждого, создавая проникновенные портреты. Вот Пако – прикованный к постели уже несколько месяцев: «Иногда Пако плакал про себя, беззвучно. А если кто-то замечал слезы, он старался сдержаться». В другой палате – «маленький мальчик, который громко рыдал». Он только что получил ранение во время налета. «Он звал маму. И хотел есть». Чуть дальше – 17-месячная Мануэла. Истощенная войной, с рахитом, она казалась совсем крохотной: «Я подошла к ней. Ее ладошка обвилась вокруг моих пальцев, и она улыбнулась». Но внезапно девочка отпустила руку и заплакала. «Неужели я сделала что-то не так?» – с тревогой подумала Геллхорн. «Ничего страшного, – успокоила медсестра, беря малышку на руки. – Просто проголодалась». И тогда журналистка заметила: «Когда медсестра подняла ее, стали видны тоненькие, как веревочки, ножки и распухший от рахита живот».
Кроме всего прочего, в журналистской работе Геллхорн был и страшный, невыносимо личный опыт – опыт встречи с болью, ранениями и смертью. Однажды она отправилась в мадридский отель Palace (ныне – Westin[32]), переоборудованный в военный госпиталь. Один из раненых – мужчина с тяжелыми ожогами. «Я старалась не смотреть, – признавалась она. – Боялась, что не смогу удержать выражение лица». Но все же посмотрела: «Летчик. Молодой блондин. На круглом лице не осталось ничего, кроме глаз. Его самолет сбили, он горел заживо. Глаза уцелели лишь благодаря авиаторским очкам. Лицо и руки – сплошной коричневый, твердый струп». Смотреть на смерть вблизи – значило бороться с собой, принуждать себя не отводить взгляд. В 1937 году Симона Тери писала в Vendredi, не скрывая своих чувств: «Я заставила себя последовать за носилками вглубь госпиталя». Она подошла к тяжелораненому: «Он смотрел на меня пристально, как будто я была виновата». Врач подошел и тихо произнес: «Он мертв». Тери вспоминала: «Он быстро опустил ему веки и повернулся к другим раненым. Но веки приоткрылись вновь. Мертвец с окровавленным лицом продолжал смотреть на меня. Он удерживал меня взглядом. Я не могла уйти. Пришлось выйти – чтобы прийти в себя».
Для многих молодых журналисток война в Испании стала первым столкновением со смертью – такой, какой она бывает лишь на фронте: страшной, беспощадной, невыносимо близкой. Так было и с Фрэнсис Дэвис. Во время одного из репортажей она шла по развалинам в зоне боевых действий и вдруг потеряла равновесие – наткнулась на разлагающийся труп. «Если бы я дотронулась до него, он бы лопнул. О боже, я почти коснулась… <…> Он сгорел, и почерневшая кожа натянулась на жир, мышцы, гниющие внутренности. <…> Стоило бы мне хоть немного задеть эту груду кожи и плоти – она бы рассыпалась, развалилась, и из гниющего нутра поднялся бы газ… и поглотил меня». В этом признании – не только отвращение и страх, о которых Фрэнсис писала без стыда и прикрас, но и подлинный ужас войны, обостряющий каждое чувство.
Нет ничего удивительного в том, что фашистка Поль Эрфор встала на сторону франкистской армии и писала восхваляющие портреты. Но она была далеко не единственной женщиной, выбравшей лагерь повстанцев. Среди них особенно выделялась Гертруда Гаффни. К 1936 году, в свои сорок лет, она уже была известной журналисткой в Ирландии. Гаффни возглавляла редакцию Irish Independent – ведущей ежедневной газеты страны, тираж которой составлял 123 миллиона экземпляров в год при населении всего в три миллиона человек. Консервативное католическое издание поддерживало Франко с самого начала его переворота, утверждая, что без него «красные» атеисты давно бы превратили Испанию в Советскую республику. В ноябре 1936 года Гаффни приветствовала отправку 700 ирландских добровольцев, собранных Оуэном О’Даффи в составе Легиона Святого Патрика, чтобы сражаться на стороне националистов. Добровольцы были размещены в казармах Касереса – города, который одним из первых поддержал путчистов. Однако в июне 1937 года, когда Франко, разочаровавшись в их дилетантстве и чрезмерной склонности к алкоголю, распорядился отправить легионеров домой, Гаффни отозвалась об этом куда сдержаннее.
В феврале 1937 года Гертруда Гаффни отправилась в Испанию, чтобы лично встретиться с так называемой Ирландской бригадой. Она сопровождала франкистские войска во время наступления на реке Харама, к северу от Мадрида. По возвращении журналистка восторженно рассказывала о боевом подъеме, вдохновленном «Знаменем крестоносцев», под которым, по ее словам, «сражались за христианство и все, что оно собой представляет, против большевизма». Осенью того же года она вернулась в Испанию вновь: пересекла границу в Ируне и вместе с водителем на машине добралась до фронта в Астурии. Ни малейшего интереса к жизни гражданского населения она не проявляла – ее репортажи показывали войну исключительно глазами франкистской армии. «Сначала, – писала она, – мы задавались вопросом, так ли хорош Франко как государственный деятель, как он хорош как солдат. Стоит проехать две трети страны, находящейся под его управлением, чтобы получить ответ».
Во франкистском лагере женщин-журналисток было немного – и не все из них поддерживали националистов. Яркий пример тому – Вирджиния Коулз. Ее целью было рассказать о войне не с политических позиций, а с человеческой точки зрения, показать судьбы людей по обе стороны конфликта. Однако попасть в националистическую Испанию было непросто. Летом 1937 года, несмотря на обращения к влиятельным контактам из своей записной книжки, среди которых были дочь британского посла в Испании и граф де Мамблас, испанский аристократ и сторонник Франко, оформление въезда затянулось. На одном из ужинов в Биаррице ей посчастливилось познакомиться с Рупертом Беллвиллем, бывшим фалангистом. Он предложил доставить ее в Сан-Себастьян на личном самолете. Однако по прибытии их задержали и сопроводили обратно к границе. Вернуться в Испанию Коулз смогла лишь позже – уже с визой и рекомендательным письмом на руках.
В Саламанке, где располагалась штаб-квартира франкистского командования, Вирджиния Коулз сразу вызвала подозрение. Любое отступление от официальной версии – абсолютной «истины» о жестокостях «красных» – воспринималось с враждебным недоверием. Однажды в холле Grand Hôtel, где в основном останавливались иностранные журналисты, к ней подошла женщина и спросила, не видела ли она, как «красные кормят животных зоопарка телами заключенных». «Я ответила, что зоопарк пустует уже несколько месяцев, – вспоминала Коулз. – Ее тон сразу похолодел». Позже журналистка писала: «Мания опорочить врага почти превратилась в форму психического расстройства».
Коулз также описывала организованные франкистской армией поездки на фронт для иностранных журналистов – преимущественно британцев и американцев. В их числе были Ричард Шипшенкс из Reuters, Ким Филби из The Times, Уильям Карни из The New York Times, Гарольд Кардозо из Daily Mail и другие – все те, кто, несмотря на свою аккредитацию у националистов, на деле часто сочувствовали республиканцам. «Эти поездки, – вспоминала Коулз, – напоминали бессмысленные пикники, словно выдуманные агрессивной версией Алисы в Стране чудес. Начальник пресс-службы майор Ломбарри <…> изо всех сил старался собрать машины для прессы, коробки с провизией и самих журналистов <…>. Все это больше походило на отпуск, чем на репортаж с фронта».
Во франкистской зоне журналисты видели лишь то, что им позволяли увидеть. А поскольку большинство из них сочувствовали врагу, за каждым велось пристальное наблюдение. Аресты по обвинению в шпионаже были не редкостью – об этом свидетельствуют случаи Хьюберта Никербокера и Уэбба Миллера, которых на время заключили под стражу. Вирджиния Коулз, почувствовав реальную угрозу, бежала из зоны, контролируемой повстанцами, и нашла убежище во Франции – чтобы избежать такой же участи. «Я больше не возвращалась в националистическую Испанию», – писала она в своих воспоминаниях в 1941 году.
Пресс-карта никак не защищала антифашистских журналистов при встрече с франкистами. В январе 1937 года Герда Грепп и Артур Кёстлер, работавшие тогда в английской редакции News Chronicle, отправились в осажденную франкистами Малагу – важный оплот республиканцев. Они остановились в отеле «Рехина», частично разрушенном в результате бомбардировок, и вместе выезжали на фронт. 6 февраля Грепп покинула город – всего за несколько часов до того, как туда вошли войска Франко. Уже на следующий день Кёстлера арестовали. Его обвинили в шпионаже и приговорили к смертной казни. В Малаге развернулась настоящая бойня: от рук франкистской армии погибли более четырех тысяч человек. Лишь благодаря активному вмешательству и давлению международной прессы Кёстлера удалось спасти от казни. Грепп, в свою очередь, чудом избежала той же участи.
28 июля 1937 года французская газета Ce Soir вышла с траурным заголовком: «Наша фоторепортер мадемуазель Таро погибла под Брунете, где наблюдала за сражением». В подзаголовке уточнялось: «Республиканский танк наехал на машину, на подножку которой (sic) она забралась, чтобы покинуть деревню, захваченную повстанцами». На мрачной первой полосе – портрет 27-летней Симоны Таро, улыбающейся молодой женщины. Эта фотография резко контрастировала с трагическим содержанием новости, словно подчеркивая хрупкость жизни на фоне ужаса войны.
Вернемся на четыре дня назад… Накануне, в ходе наступления на Мадрид, франкисты заняли Брунете – небольшой населенный пункт всего в двадцати километрах от столицы. Утром Герда Таро позвонила Теду Аллану, своему другу и трепетному возлюбленному из Канады, специальному корреспонденту Federated Press и газеты Clarion (Торонто). Она хотела отправиться на фронт и сделать последние снимки, прежде чем 26 июля вернется в Париж. Около часа дня они прибыли в штаб генерала Вальтера, который категорически приказал им покинуть поле боя – оставаться было слишком опасно. Однако Таро проигнорировала этот приказ. Она отвела Аллана в небольшую землянку, укрытую от бомбежек и артобстрелов, и начала делать снимки за снимками, удерживая «Роллейфлекс» на вытянутой руке. «Теперь пора уходить!» – услышали они вскоре. Рядом стояла легковая машина, набитая ранеными, – им разрешили сесть на подножки. «Salud![33]» – крикнула Герда, передавая фотоаппарат пассажирам. Машина присоединилась к колонне отступающих войск, но вскоре франкистские самолеты вернулись. В хаосе водитель попытался обогнать танк и, маневрируя, врезался в него. Двух журналистов сбросило на землю, и Герда Таро оказалась раздавлена гусеницами бронетехники. Ее срочно доставили в военный госпиталь. Несмотря на невыносимую боль, ее волновало только одно: «Спасли ли мои аппараты? Они были совсем новыми». Когда ей сообщили, что фотоаппараты найти не удалось, она тихо выдохнула: «Такова война…» Тед Аллан рассказал в Ce Soir о ее трагической гибели: «В 5:30 ей сделали переливание крови. Доктор сказал мне, что если она сейчас сможет уснуть, то все будет в порядке. Но потрясение было слишком велико. Через полчаса она умерла».
Событие вызвало бурю эмоций. Забальзамированное тело Герды Таро сначала перевезли в Мадрид и выставили в Альянсе интеллектуалов-антифашистов – месте, куда она приходила каждый вечер после возвращения с фронта. Затем прах отправили в Тулузу, а после – в Париж, в Дом культуры, где ее память почтили друзья из Союза фотографов. Толпа стояла у поминальной часовни, усыпанной цветами, целые сутки. Каждый пришел отдать дань уважения – в первую очередь репортеры с мадридского фронта: Генри Горрелл (United Press), Ирвинг Р. Флаум (United Press), Фрэнк Бинсли (Reuters), Фрэнк Питкэрн (Daily Worker), Михаил Кольцов («Правда»), Жорж Сорья (L’Humanité), Леон Роллен («Гавас»), Марсель Гийори («Гавас»), Герберт Мэттьюз (The New York Times), Константино дель Эсла (Nación). 1 августа церемония началась с траурного марша в память о погибших за революцию, исполненного духовым оркестром. За ним последовало шествие искалеченных и раненых бойцов интернациональных бригад, которых сопровождали тысячи людей. В завершение повозка с останками Герды Таро, окруженная тридцатью юными девушками с ее портретами, проехала по улицам Парижа к кладбищу Пер-Лашез, где фоторепортерку и похоронили. Ее могилу украсил талантливый скульптор Альберто Джакометти – надгробие венчала чаша с изображением Гора, сокола возрождения в древнеегипетской мифологии.
Герда Таро была почти неизвестна до начала войны в Испании. Немецкая еврейка из Лейпцига Герта Поорилле в 1933 году бежала из нацистской Германии после ареста за распространение листовок вместе с братьями. Однако вскоре ее освободили за отсутствием доказательств. Поселившись в Париже, она начала работать в фотоагентстве. В 1935 году Герда познакомилась с молодым венгерским фотографом Андре Фридманом, который стал ее спутником и устроил ее секретарем в Союз фотографов. У Фридмана был талант, но газеты мало интересовались его снимками. Герда решительно убедила его взять псевдоним «Роберт Капа», благодаря чему он стал «американцем» – образом, способным привлечь внимание редакций. Для себя же она выбрала имя «Герда Таро» – созвучное с именем кинозвезды Греты Гарбо. Параллельно она училась фотографии и помогала Капе, тщательно переписывая подписи к его снимкам. Стремясь избавиться от роли помощницы и продавать собственные работы, она устроилась в амстердамское агентство ABC Press Service[34] и в феврале 1936 года получила первую пресс-карту. Тем не менее, несмотря на усилия, жизнь пары оставалась тяжелой – они едва сводили концы с концами…
Именно тогда началась война в Испании. Таро и Капа последовали за интернациональными бригадами и добились заметного успеха. 1930-е годы стали временем, когда фотография резко ворвалась в прессу: такие журналы, как Vu и Regards во Франции, Life в США, отводили центральное место фоторепортажу. Газетам были нужны снимки гражданской войны, и эта пара оказалась как раз в нужном месте, чтобы их предоставить. Капа со своей «Лейкой» и Таро с «Роллейфлексом» запечатлели жизнь в тылу, разрушения после бомбардировок, страдания мирных жителей, а вскоре и сцены на фронте – бойцов под обстрелом. Герда Таро проявляла невероятную смелость, вызывавшую восхищение солдат. Однако ее снимки публиковались исключительно под именем Капы. Она настойчиво требовала, чтобы указывали авторство обоих, и лишь незадолго до своей смерти добилась этого: наконец под ее фотографиями стали ставить ее имя.
Молодая, красивая, улыбчивая и бесстрашная, Герда Таро стала «маленьким талисманом» республиканской армии – «маленькой блондинкой» с фотоаппаратом в руках. Вооруженная камерой или аппаратом на штативе – она снимала даже кинохронику боев – Таро ходила по окопам, не страшась ни пуль, ни бомб. Уже одно то, что она была женщиной-фоторепортером на фронте, делало ее исключительной. Хрупкая и обаятельная, она завоевывала симпатии солдат и даже некоторых коллег. Поэтому в июле 1937 года погибла не просто журналистка при исполнении, а юная женщина, ставшая жертвой войны. Ce Soir писал о ней в некрологе: «Эта совсем юная девушка была похожа на ребенка – своей улыбкой, обаянием, даже ростом. Миниатюрная, словно куколка, простая и веселая, она была воплощением молодости и жизнерадостности нашей газеты». Михаил Кольцов называл ее «маленькой Гердой», Андре Шамсон вспоминал ее как девушку «с улыбкой ребенка», а Regards – как «нашу дорогую малышку Герду». Ее женственная хрупкость, разрушенная жестокостью войны, сделала Герду Таро не только символом, но и легендой. Ее имя пережило время, став иконой.
Испанская война оставила в душах своих свидетелей неизгладимый след. Спустя десятилетия, в 1991 году в книге «Накрахмаленное голубое небо Испании и другие мемуары» (The Starched Blue Sky of Spain and Other Memoirs) Джозефин Хербст признавалась: «Сейчас я едва могу вспоминать об Испании без озноба и страха; это все равно что вспоминать, как оказался в эпицентре землетрясения, где земля разверзлась в бездны и вздыбилась горами там, где прежде простиралась равнина». Марта Геллхорн вспоминала разговор среди военных корреспондентов: «Мы думали, что, когда вернемся домой, нам никто не поверит. Нас либо не поймут, либо вовсе не захотят слушать». И добавляла: «Они бы и не смогли понять… насколько важной была эта война, ведь она не походила ни на одну другую». Испанская кампания, предвосхитившая ужасы будущих войн и оставившая травму в коллективной памяти, стала переломным моментом в истории большого репортажа. Она же открыла новое пространство для женщин-журналистов – по обе стороны Атлантики.