– Ж-ж-ж!
Муха села на нос, и Румия смахнула ее.
– Ж-ж-ж-ж!
Когда это кончится! Вставать и ловить лень, да и не видно ничего в такой темноте. Рядом никого, здесь рано встают даже дети, и Румия обычно утром выходит из юрты последняя.
Муха коротко зажужжала и затихла.
– Ш-ш-ш! – раздалось едва слышно.
Стало тревожно. Возле ног опять зашипело. Румия приподнялась на подушке и замерла. Душный воздух юрты давил со всех сторон. По голени медленно ползло что-то шершавое и холодное. Румия затаила дыхание, боясь шевельнуть ногой. Когда «это» перестало ее касаться, она вскочила и выбежала из юрты, на входе перепрыгнув через серую змею длиной с ее руку, и закричала:
– Папа!
На улице было светло, у костра крутились мальчишки. Они подлетели за пять секунд.
– Жылан![54]
Старший схватил лопату, лежавшую на земле, и перерубил змее голову. Тонкое, как веревка, тело продолжало извиваться, и он стукнул его острием лопаты еще раз. Пару раз шевельнувшись, змея застыла.
Румия со страхом разглядывала задравшиеся чешуйки, струйку темной крови и круглые желтые глаза с продольным зрачком.
– Жылан! – радостно закричали мальчишки и стали топтать змею.
Румию затошнило, картинка перед глазами качнулась и начала гаснуть, как в экране старого телевизора.
Очнулась в юрте, когда ей брызнули водой в лицо. Вбежал папа:
– Не укусила?
– Все нормально, – сказала Салтанат.
– Я хочу домой! – захныкала Румия. – Здесь ужасно!
– Румчик, ну ты что, – попытался успокоить ее папа. – Это уж, он не ядовитый.
– Жоқ, улы жылан![55] – мотнул головой Алтынбек, и Салтанат шикнула на него, сверкнув глазами.
– Когда мы уедем? – всхлипнула Румия.
Папа положил ее голову к себе на колени и погладил.
Алтынбек достал из кармана сломанную печеньку, протянул. Салтанат, прятавшая сладости в сундуке и выкладывавшая их только перед гостями, грозно взглянув на сына, шлепнула его по спине тряпкой. Он притворно заохал.
Румия улыбнулась. Увидев это, все стали ее смешить. Старший сделал сальто. Младший надул голый живот и щеки.
– Машина келдi[56], – средний мальчик надавил ему пальцем поочередно на обе щеки, – сигнал бердi[57], – он нажал на нос, и малыш резко выдохнул:
– Пф-ф-ф!
Остальные захохотали.
– Ту-у-у, мыналар құтырып кеттi![58] – проворчала Салтанат.
Папа посадил Румию на плечи и понес на улицу.
– Ерке қыз[59], – раздался вслед голос Салтанат, и в нем послышалась то ли досада, то ли грусть.
– Ну, куда пойдем, Руми, моя принцесса? – сказал папа.
– Да куда тут идти? Ничего нету!
– Как ничего? – весело закричал папа и побежал так быстро, что Румия крепко ухватилась за его шею, боясь свалиться. – А речка? А ручей! А бескрайняя земля! Здесь можно бежать три года.
– И никого не встретить…
– А вот это ты зря!
В то же мгновение, как в сказке, раздался гудок – и вдалеке возникли пыльное облако и грузовая машина.
Встречать новых гостей сбежался весь аул. Когда грузовик остановился, с одной стороны кабины спрыгнул водитель, с другой – женщина, одетая по-городскому, в платье, шляпке и босоножках, а также мальчик примерно возраста Румии, худенький, в модных шортах и кедах, с ежиком темных волос. Дети вытаращились на них как на инопланетян. Здесь обычно донашивали одежду старших, пока она не становилась непонятного фасона и цвета.
У мальчика было замученное лицо, но, отряхнув с шорт пыль, он точно сбросил с себя усталость. Надел кепку, сунул руки в карманы и, подняв подбородок, уверенно оглядел окружающую толпу, как полководец осматривает войско перед битвой.
Вскоре выяснилось, что гости приехали к чабану Габидулле и нового мальчика зовут Аслан. Пока их угощали кумысом и чаем в юрте, местные мальчишки, сев на корточки неподалеку, стали что-то горячо обсуждать. Папа ушел помогать резать барана на бешбармак, Румия примостилась с альбомом на расстеленную кошму в тени. Подошла Кызгалдак – красивая девочка, которая не дразнила ее вместе с другими. Она с любопытством посмотрела на изображение городской женщины в шляпе и поцокала языком:
– Күшті![60]
Румия предложила нарисовать ее, и Кызгалдак с готовностью села позировать, перекинув на грудь две черные косы, переплетенные шерстяными нитками. На бумаге возникли глаза в форме косточки чернослива, маленький нос, пухлые губы, уши с круглыми золотыми сережками.
В это время городской мальчик вышел из юрты с подростком Момышем, племянником Габидуллы.
– Куда идем? – деловито спросил Аслан, проходя мимо девочек.
– Күресемiз! – с хитрой улыбкой сказал Момыш и, задрав майку, почесал живот.
Слово было похоже на «көрiсеміз» – «поздороваемся».
– Они идут знакомиться? – спросила Румия у Кызгалдак.
Та кивнула, прыснув в ладошку, и стала внимательно наблюдать за ними. Румия тоже перестала рисовать и ждала, что будет, держа карандаш.
Со стороны мальчишек раздался одобрительный гул. Аслан протянул каждому руку. Момыш показал пальцем на головастого мальчика лет двенадцати и, когда тот встал, приставил его к Аслану, ладонью сравнив их рост. Они были примерно одинаковые, только местный раза в два шире. Момыш одобрительно кивнул. Местный встал напротив Аслана, чуть наклонившись вперед, и растопырил ноги и руки.
Мальчишки засвистели и начали громко считать:
– Бес, төрт…[61]
Местный смотрел на Аслана в упор. Тот недоуменно вертел головой, как бы спрашивая, что делать.
– Үш, екi, бiр![62]
Толпа заулюлюкала. Девочки встали и подошли ближе.
Местный обхватил Аслана и мгновенно бросил через бедро в песок. Пацаны восторженно закричали, размахивая руками и подпрыгивая. Аслан вскочил, отряхнулся и возмущенно обвел всех взглядом.
Румия посмотрела на Кызгалдак. Та пожала плечами.
Момыш почесал затылок и жестом позвал следующего соперника, лет десяти, чуть ниже, но достаточно крепкого. Аслан напрягся, сжал зубы – и через минуту снова полетел в песок. Зло сплюнув, он вытер губы и сделал несколько шумных выдохов носом: видно, туда тоже залетели песчинки.
На третий раз напротив поставили Боранбека, который был ровесником Аслана, при этом доставал своей макушкой ему только до подбородка. Они схватились, и Аслан попытался перевернуть его, но цепкий и жилистый противник не поддавался. Наконец, улучив момент, он сделал подсечку и бросил Аслана. Тот вскочил и врезал сопернику кулаком в нос. По растерянному лицу Боранбека потекла кровь.
– Э-э-э, – возмутилась толпа. – Болмайды![63]
Аслана окружили и начали что-то орать. Кызгалдак, закусив кончик косы, переводила взгляд то на одного, то на другого. Из юрты выскочила городская женщина и стала кричать. Румия хотела побежать за папой, но тот вышел сам.
– Хорош! – раздался его зычный голос.
На следующий день Кызгалдак рассказала Румие, что мальчишкам запретили бороться с новеньким, а Момыш получил от деда кнутом по заднице.
Румия потихоньку привыкала к жизни на жайлау. Она стала понимать многие слова, могла и сама сказать что-то простое на казахском, подружилась с девочками, дразнила с ними – «Айман, көтенде жылан!»[64] – вредную молодую женщину, отгонявшую их от казана с бауырсаками, ела курт с заполненной насекомыми крыши, перестала бояться верблюдов и полюбила куырдак[65] из сайги и кумыс. Только вечером скучала по абике и маме. Хотелось рассказать им, как она научилась спасаться от жары, надевая на шею мокрый платок, и показать белую кобылицу, у которой под ноздрями такая мягкая кожа. Мама ехать на жайлау не захотела: сказала, что это не отдых, потому что она не может спать в юрте и не переносит жирную еду. Они с папой из-за этого даже поссорились.
У Румии появился друг – приезжий Аслан. Оказалось, он из поселка со смешным названием Птичка и тоже почти не понимает казахский. Они часто разговаривали, сидя у ручья. Красотка Кызгалдак сначала дулась и обзывала их «тили-тестом», а потом попросила говорить с ней по-русски медленно и, даже если не все понимала, смеялась и охала над байками Аслана вслед за Румией.
Новая история у их товарища была припасена на каждый день. Он рассказывал про кафе-мороженое в городе, про белого козленка, который запрыгивал ему на плечо, про огромное, как море, Актюбинское водохранилище, которое он якобы переплывал. Сегодня девочки слушали, как дядя взял Аслана на лошадях в степь, где на баранов напали волки. Мужчины помчались их отстреливать, а его оставили одного в овраге.
– И ты не боялся? – спросила Румия, заглядывая в глаза Аслана с короткими пушистыми ресницами.
– Ну, немного, – он горделиво приподнял голову. – Волки ведь могли и на меня напасть. Но я схватил палку и готовился с ними драться!
Кызгалдак уважительно посмотрела на него и угостила припрятанной в кармане карамелькой.
На следующий день аул перекочевывал на другое жайлау, где росло больше зеленой травы. Румию усадили между горбами старой верблюдицы, которая шагала медленно и выглядела спокойной. На других верблюдах, навьюченных поклажей, уже сидели дети и женщины. Мужчины ехали верхом: им нужно было перегнать на новое место стадо коров и отару овец. Позади с лаем бежали собаки, но никто не обращал на них внимания.
Когда переходили овраг, папа взял верблюдицу за веревку и пошел рядом. Та опустила голову и встала на крутом склоне почти вертикально. Румия боялась скатиться по длинной мохнатой шее прямо в овраг. Закрыв глаза, она вцепилась в шерсть. Верблюдица медленно переставляла ноги, и с каждым шагом сердце Румии стучало громче. Когда достигли дна, она выдохнула. Но скоро начали подниматься, и стало страшно, что верблюдица упадет назад.
На новое стойбище приехали ночью. Измученная дорогой Румия уснула, как только папа взял ее на руки.
Утром дети побежали осматривать окрестности. Рядом располагался аул с саманными домами, а на его краю – большая цистерна, откуда черпали ведрами воду, взобравшись наверх по железной лестнице. Румия увидела внутри цистерны мертвого воробья. Салтанат, к которой она прибежала с криками, спокойно взяла шумовку на длинной ручке, выловила птицу, выбросила ее и, как ни в чем не бывало, зачерпнула воду для чая. На следующее утро Румия увидела, что верблюды засовывают в цистерну длинные шеи и пьют.
Аслан тоже привык к аульской жизни, почернел и катался с мальчишками на ишаках или крутил хвосты молодым бычкам: кто сильнее схватится и дольше удержит, пока телок брыкается. Правда, кеды не снимал, как и Румия сандалии.
– Здесь рождаются с подошвами толще, чем у нашей обуви! – смеялся он.
Аслан любил подшучивать над Кызгалдак. Однажды рассказал, как сделать белую, как у Румии, кожу: надо намазать қаймақ[66] и лежать целый день в тени. Кызгалдак мазалась три дня, но потом рассердилась и сказала, что и так красивая, а Румия похожа на пятнистую бледную рыбу.
Иногда в поселок заезжала автолавка – грузовая машина, с которой торговали одеждой, игрушками и домашней утварью. Аулчане сбегались к ней и выстраивались в очередь. Папа говорил, что здешние чабаны иногда получают премии по тысяче рублей. Румия, глядя на мужчин в истрепанной одежде и их чумазых детей, была уверена, что он, как обычно, шутит.
Теперь они почти не смотрели на небо и не разговаривали вечерами: папа чаще играл в карты и пил водку с другими мужиками. Иногда приезжали городские и обыгрывали местных, увозя с собой много денег. Папа ругался: «Шулеры! Опять накололи!» – и просил ничего не говорить маме.
В последние недели стало скучно. Аслан уехал, Кызгалдак загрустила и перестала приходить. Зато Салтанат теперь чаще разговаривала с Румией, научила ее раскатывать тесто на бауырсаки и ласково называла Ерке қыз. Салтанат ходила все медленнее, часто садилась и поглаживала живот, выпирающий под халатом.
Однажды утром в пятницу она испекла лепешки шелпе́к и позвала Румию. Пока Салтанат наливала чай, лицо ее было задумчивым. Румия усадила рядом Гюлярэн.
– Подари мне куклу! – попросила вдруг Салтанат, подавая пиалу.
– Зачем вам? – удивилась Румия, отставила кесе и взяла Гюлярэн в руки.
– Я загадала: если подаришь, у меня родится дочка.
Румия поперхнулась. Салтанат похлопала ее по спине и грустно сказала:
– Так и знала, что не дашь.
Они долго сидели молча.
– Давайте лучше я нарисую вам девочку, – наконец произнесла Румия.
– Хорошо! – обрадовалась Салтанат. – Ты красиво рисуешь.
– А вы научите меня песне?
– Какой? – на этот раз удивилась Салтанат.
– Не знаю, казахской. Как папина мама пела.
– Ну… ладно.
– Только никому не говорите, это будет наш секрет! – Румия протянула палец, и Салтанат дотронулась до него в знак согласия.
Через две недели папин отпуск подошел к концу. Накануне отъезда вечером все собрались в юрте дедушки. Поели бешбармак, выпили наваристую сорпу с сузбе́[67] и черным перцем.
Румия встала и, смущаясь, сказала:
– А у нас сюрприз!
– Какой же? – папа привстал с подушки.
Румия подошла к сидящей Салтанат, взяла ее за руку, и они запели песню о красавице Камажай, по которой тоскует влюбленный в нее жигит. Румия сначала смотрела под ноги, затем потихоньку перевела взгляд на папу – он слушал с серьезным видом, – потом на ата – тот улыбался, трогая редкую бородку, – и Ерсаина, восхищенно смотревшего на жену. Мальчишки пораскрывали рты, а Кызгалдак, пришедшая проститься, тихонько подпевала, покачиваясь в такт. Песню подхватили женщины, и даже ата начал шевелить губами. Только папа так и сидел неподвижно. Румия закрыла глаза и представила, как кружится по юрте, поднимается к шаныраку[68], а в конце взлетает в чистое голубое небо. Когда песня закончилась, она вернулась в оглушающую тишину. Через несколько секунд все захлопали.
– Кел, айналайын[69], – подозвал ее ата и поцеловал в лоб.
Люди оживились, гладили ее по голове, хвалили: «Жарайсың»[70], целовали, вытаскивали из карманов припрятанные карамельки или монеты. Румия подошла к папе. Он крепко обнял ее, но так ничего и не смог сказать.
Уезжали рано утром. Проводить вышли все. Ата протянул Румие сто рублей:
– На, мороженое купишь.
– Это много! – сказала она и оглянулась на папу.
– Бери, у аташки денег целый сундук, – засмеялся тот.
Старенькая аже принесла мешочек из ткани, наполненный куртом. Девочки обнялись с Румией, мальчишки вдруг застеснялись и опустили глаза.
– Эх, еще бы чуть-чуть побыла – и қазақша судай[71] говорила б, – улыбнулся Ерсаин.
Салтанат поехала в город с ними, чтобы показать пятилетнего Коянбека докторам: он сильно хромал. Она теперь везде таскала с собой сложенный вчетверо рисунок девочки, иногда доставала его из кармана и гладила.
Ехали снова на КАМАЗе, набившись в кабину, потом в душном плацкарте. С вокзала пришли в семь утра на остановку и долго ждали автобус. Румия, снова услышав русскую речь, заволновалась. Казалось, она забыла, как правильно говорить, – но ей хотелось запомнить и казахские слова, которые успела выучить.
Когда въехали в поселок, Румия спрыгнула с места, помогла Салтанат с сумкой и взяла за руку Коянбека. Тот крутил головой по сторонам, когда они шли по центральной улице, мимо ярко-желтого магазина, и удивлялся:
– Мә-ә-саған![72]
Показалась крыша их дома. Румия еле сдержалась, чтобы не побежать первой.
Мама развешивала белье во дворе спиной к ним. Папа приставил палец к губам, тихонько открыл калитку и стал подкрадываться. Мама, что-то почувствовав, обернулась. Румия бросилась к ней. Папа сжал обеих в объятьях. Мама расцеловала Румию в щеки:
– Как выросла, доченька! А загорела!
Румия от избытка чувств не знала, что и сказать. Мама высвободилась, чтобы поздороваться с Салтанат, и посмотрела на запылившиеся ноги Коянбека:
– Господи, какие черные! – сказала она своим привычным голосом. – Давайте в душ!
Душ стоял во дворе, в дощатой кабине, прикрытой клеенчатой занавеской. Румия пошла первой. Скинула одежду, сандалии, встала на плоские теплые камни и повернула кран. Из бака сверху полилась горячая вода. Наконец-то можно было помыть голову шампунем – в ауле обходились хозяйственным мылом, от него волосы делались жесткими и плохо расчесывались. Мама принесла полотенце и чистое платье, сама вытерла Румию, одела и снова расцеловала в щеки.
– Ну, как там в ауле?
– Хорошо, – сказала Румия и попробовала на вкус это слово. Кажется, она произнесла его так же, как раньше.
Дома ждала абика. Она суетилась, без конца говорила про пирог с капустой, который не успела сделать к их приезду, спрашивала про жайлау, а потом, наконец, села за накрытый по торжественному случаю в зале[73] стол и погладила Румию по руке.
– Абика, мен сені сағындым[74], – прижалась та к ней и тут же почувствовала себя неловко.
– Жаным, солнышко мое! Аул пошел тебе на пользу! – абика пододвинула яблоки на плоском блюдце. – Почистить тебе кожуру?
Салтанат стеснялась и все время пыталась встать, чтобы помочь.
– Да сама справлюсь! Напашешься в ауле, – мама мягко усадила ее, когда та попыталась поднять чайник. – Сиди уж со своим животом!
Стали есть борщ. Папа рассказывал про поездку:
– Там одна женщина из аула что учудила! Сидит в туалете, а проводница не посмотрела, закрыла на станции дверь. Эта кричит: «Көмектесіңіздер! Біреу мені өлтіргісі келеді!»[75] Ой и поднялся шум-гам!
У Румии от смеха болели щеки.
– Пап, а расскажи про баклажаны!
– Заехали мы с Ерсаином в райцентр, к начальнику станции. Аязбек со мной. А у них все как у нас: макароны по-флотски, салат из огурцов с помидорами, цивилизация, в общем. Аязбек увидал у них в огороде баклажаны и спрашивает:
– Мынау ет өсіп жатыр ма?![76]
Все снова захохотали. У мамы блестели глаза, она подкладывала папе треугольные манты, а он продолжал:
– Сижу в Карауылкелды у начальника железной дороги, слышу, там какой-то франт по телефону говорит: «Ты не представляешь, Степаныч, в этом Учкудуке живут по московскому времени и играют в покер, а я постоянно остаюсь в дураках!»
Мама вытерла выступившие от смеха слезы.
– А почему по московскому, у нас же два часа разница, у них разве нет? – спросила она папу.
– Там станция – на железной дороге время всегда по Москве.
Когда абика пошла проверять пирог в духовке, папа сжал мамину руку:
– Я тоже соскучился!
Румия улыбнулась и выскользнула в кухню.