Практические занятия по химии проводили во внутреннем дворике университета, в отдельном одноэтажном здании, снаружи похожем на склад. Здесь стояли длинный стол для опытов и шкафы с открытыми полками, которые были заставлены склянками с растворами реактивов, банками с сыпучими веществами, мерными цилиндрами, штативами, толстыми книгами с тяжелым запахом сырости. В кабинете было тесно, холодно и темно: крошечные окна со старыми деревянными рамами пропускали мало солнца, а лампы давали слишком тусклый свет. Но студенты любили сюда ходить – тут разрешалось свободно перемещаться и разговаривать. Преподавательница Лариса Павловна, сухая и строгая на лекциях, здесь совершенно преображалась. У нее был крючковатый нос, и, когда она смешивала разные вещества, казалось, что Баба Яга варит свое колдовское зелье. Она куталась в старый клетчатый плед и, если кто-то путал пробирки или Вовка-матершинник пытался лизнуть таблетку сухого спирта, трясла седой головой – то ли от смеха, то ли от возмущения. Ее маленькие глазки зыркали то на одного, то на другого из-за стекол очков и с живостью, даже как будто с коварством, наблюдали за реакциями: химическими – внутри дымящихся колб, восторга или испуга – на лицах студентов. Быстрее всех выполнял задания всезнающий Кондратьев, второй обычно была Румия, и Лариса Павловна почему-то именно ее просила помочь другим, если у тех что-то не получалось. Иногда она резко спрашивала:
– Что такое цепная реакция?
Румия поначалу запиналась, потом выдавала смелее:
– Это реакция, в ходе которой исходные вещества вступают в цепь превращений с участием промежуточных активных частиц.
Лариса Павловна прищуривалась, и было непонятно, довольна она или нет.
На лекциях Румия сидела далеко от преподавателей и, когда они что-то спрашивали, обычно знала ответ, но стеснялась выкрикнуть его на всю аудиторию и проговаривала себе под нос. Иногда кто-то более шустрый громко повторял ее слова и перехватывал похвалу. Одногруппница Бота возмущалась потом в столовой:
– Ну почему ты говоришь так тихо?! Покажи, что мы тоже не халям-балям[51]!
Молчаливая Ира согласно кивала. Под «мы» Бота подразумевала «сельские». Им всем хотелось говорить красиво, как местные городские, вставляя «по моему мнению», «на первый взгляд», «важно подчеркнуть», свободно жестикулировать и спорить с преподавателями. Но пока они тоже не решались и молча ждали, когда им дадут слово.
Иногда казалось, что мозг, как исписанная тетрадка, переполнился новыми терминами и студенческими приколами. В нем, как вещества в колбе, смешались принцип Паули, правила Зайцева и Марковникова (причем последний писался через «а»), знание о том, какие джинсы модные и как на один талон в столовке умудриться взять второе и суп.
Даже хлеб в Оренбурге называли по-другому. В поселке можно было сказать: «Одну булку белого, две серого», – и продавец понимал.
Белый ставили на стол, а серый, горячая корочка которого часто сгрызалась до прихода домой, замачивали в помоях и отдавали курам или телятам. Иногда папа привозил хлеб «Карл Маркс». Румия поначалу думала, что так его называли из-за пышной «бороды»: он был круглый с наплывом. Но все оказалось куда прозаичнее: хлеб продавали приезжие из совхоза имени прославленного немца.
В оренбургских магазинах серый хлеб называли черным и продавали несколько его разновидностей: дарницкий, столичный, ржаной, деревенский, крестьянский… Он не был подписан, но люди откуда-то знали эти названия. Попав в хлебный отдел в первый раз, Румия попросила булку и получила булочку с маком. На следующий день она полчаса простояла в магазине, боясь снова назвать что-то не так.
– Кирпичик, – сказала бабулька с авоськой.
Ей дали обычный белый хлеб.
– Один, – указал на батон толстый мужчина.
Когда подошла очередь Румии, она не смогла ни выдавить из себя так же непринужденно «кирпичик», ни ткнуть пальцем, и проговорила:
– Этот… Один.
– Какой?
– Вон… тот…
– Девушка, язык проглотили?
– Кирпичик!
И, схватив белый хлеб, поспешила выйти.
По выходным они с Ботой и Ирой отправлялись в библиотеку имени Крупской – готовиться к занятиям по истории. Потрепанные редкие книги с собой не давали, приходилось часами сидеть в библиотеке, выписывая в тетрадь важные даты и факты. При этом три понедельника подряд Румия робела поднять руку, не уверенная в том, правильно ли все поняла. Только на четвертый, когда никто не ответил и Бота ткнула ее локтем, Румия отчеканила тему и получила удовлетворенный кивок преподавателя и долгожданное «пять».
В один из теплых дней бабьего лета Румия ждала после института автобус. Подошла симпатичная девушка в берете.
– Тоже из педа? – спросила она, кивнув на пакет с учебниками.
– Да. И ты?
– И я, – улыбнулась девушка. – Первокурсница?
– Ага.
Разговор завязался легко, и вот Румия уже рассказала новой знакомой Рите про неожиданную двойку по ботанике – никто не сказал, что домашнюю работу записывают на листочке и вешают на стену, вот и не выучила. Посетовала, что задерживают стипендию, а Рита в ответ рассказала смешной анекдот. В автобус вошли вместе, протиснувшись между других пассажиров. Румия поставила тяжелый пакет на пол, между ног. Сумочка болталась на правом плече. Смеялись и разговаривали всю дорогу. Когда водитель резко притормозил и она чуть не упала, Рита помогла удержаться.
На остановке возле общежития она попрощалась.
– А ты не в общагу? – с сожалением спросила Румия.
– Нет, сегодня в другое место!
– До завтра! Запомнила номер моей комнаты?
– Да-да, жди в гости!
Румия, улыбаясь, направилась к общежитию, думая, что Рита может стать ей подругой.
– Девушка, у вас сумку порезали! – крикнули сзади.
Румия остановилась и увидела, что из сумочки снизу торчит носовой платок. На дне, как улыбка Квазимодо, зияла прорезь, сквозь которую вывалились ручки и зеркальце. Румия, присев на корточки, стала собирать все в пакет. Кошелька не было. Пропал студенческий проездной. Она долго сидела, как будто ее стукнули лопатой по голове, пока кто-то не тронул ее за плечо. Это была Наташа.
– Что с тобой, Румия?
Узнав о происшедшем, она спросила:
– Кто был рядом?
– С девчонкой одной познакомилась. Из универа.
– Ты ее раньше видела?
– Нет.
– Это она!
– Что?
– Украла!
– Да ну, нет! Она все время со мной разговаривала.
– Тогда подельник. А эта гадина тебя отвлекала.
В голове пролетели картинки. Она идет к остановке. Девушка в коричневом берете – Рита – разговаривает с парнем. Подходит. Совпало, не может быть.
– Она сказала, что живет в 959-й комнате.
– Такой в общаге нет.
– Наверное, я перепутала номер, завтра найду ее в универе.
Наташа развела руками.
– Девчонки, прикиньте, Румие порезали сумку! – сообщила она с порога соседкам по комнате.
– Умеет находить проблемы, чего уж, – усмехнулась Алена. – Ко мне за три года ни разу никто не залез.
– А мне резали на первом курсе, – вздохнула Наташа. – Надо держать ее вот здесь, в ногах, – она взяла сумку в руку, опустила ниже колен. – Туда не дотянутся.
– Я хоть где буду держать, у меня не порежут, – сказала Алена. – Это вы вечно в облаках витаете.
Таня не оторвалась от учебника. Румия рассматривала сумку, размышляя, можно ли ее зашить, но дерматин был слишком плотным.
Алена надела фартук с подсолнухами, посмотрелась в зеркало и эффектно прошлась по комнате:
– Ладно, хватит траурные лица строить, я буду делать печеньки.
– Ура! – подпрыгнула на кровати Наташа. – У тебя такие вкусные получаются!
– Губы только не особо раскатывайте! Ко мне гость придет.
– Оу, – сделала кокетливое лицо Наташа. – Коля или Степан?
– Только не шуметь тут, – отозвалась Таня. – Сидите на кухне. У меня контрольная завтра, и у вас, между прочим, тоже!
Коля оказался симпатичным парнем с улыбкой Гагарина, ростом ниже Алены. Все, кроме Тани, уселись пить чай с печеньками и шоколадкой, которую он принес.
– А Румия тоже из Казахстана! – сказала Наташа.
Алена недовольно на нее глянула.
– Да ты что! Откуда? – Коля развернулся к Румие.
– Из-под Актобе.
– А я из Мартукского района!
– Серьезно?
– Қал қалай?[52]
Румия заулыбалась, ей даже захотелось обнять Колю, как родного брата, но она сдержалась и только сказала:
– Жақсы![53]
– Что калякаете, непонятно! – надула губки Алена. – Это неприлично, может, про нас что-то плохое говорите?
– Да просто спросил, как дела, – пожал плечами Коля. – Только в поселке и были настоящие друзья. Как уехал, так больше и не ездил туда, – он взял печеньку.
– Ой, – воскликнула Румия. – У меня же есть курт! Будешь?
– Давай!
Она достала из верхнего шкафчика пакетик и протянула.
– Офигеть! Спасибо! – положив печенье, Коля откусил курт. – М-м-м.
– А меня за печенье кто поблагодарит? – снова надула губы Алена.
– Вкусно! – в один голос сказали все.
Наташа осторожно лизнула курт и запила чаем.
– Ну так, можно погрызть.
Алена поморщилась:
– Фу, как такое едят?
Коля стал задумчивым, разговор не клеился.
– Ладно, я пошел! На работу надо заскочить, – он встал. – Румия, приятно было с тобой познакомиться!
Алена вышла в коридор за ним.
– Интересно, они целуются? – мечтательно сказала Наташа, убирая со стола чашки.
Румия накрыла печенье салфеткой.
Алена пришла через полчаса, сразу зашла в ванную. Вышла с опухшими глазами и, проходя мимо кровати Румии, пнула ее тапку.
– Терпеть не могу тихонь, которые строят подляны, – сказала она.
Румия удивленно посмотрела на нее, взяла книжку и отвернулась к стене.
– Ничего, у нее еще один ухажер есть, – усмехнулась Наташа, когда Алена с Таней ушли проверять почту. – Зануда такой, зато из семьи профессора. А Коля обычный, на машзаводе работает. Жалко, что она ему голову морочит. Сразу видно, городская. Она же из Орска. Кстати, Коля тебе понравился?
– Да, хороший. А почему Алена на меня обиделась? Я ничего не поняла. Из-за курта, что ли?
Наташа усмехнулась.
– Да у нее вечно другие виноваты, не обращай внимания.
– Ну ладно, если она его обманывает, значит, так ей и надо.
– Слушай, у тебя деньги хоть есть? А то могу одолжить.
– Есть, – Румия незаметно потрогала грудь и нащупала скрученные купюры на прежнем месте.
– Ну хорошо! Тогда давай танцевать!
Наташа включила магнитофон и встала. Румия следом. Они замахали руками, переставляя ноги, а в какой-то момент стали кружиться. Когда музыка остановилась, расхохотались и только тут увидели, что за ними наблюдает неслышно вошедшая Таня. Что-то похожее на удивление или зависть мелькнуло на ее лице и тут же исчезло.
– Тебе телеграмма! – сказала она и бросила на подушку бумагу.
Румия схватила лист, и перед глазами запрыгали печатные буквы:
«Оренбург, Пролетарская… Сеитовой Румие».
Она опустила взгляд ниже:
«Казахстан… Кадырова Зейнеп».
Абика! В телеграмме сообщалось, что на 25 сентября, 18 часов, назначены телефонные переговоры. Это был завтрашний день.