Все повторялось, все опять повторялось. Врач, УЗИ, анализы, те же вопросы, почти те же ответы. Румия ощущала себя сломанной веткой, которую уносит поток. Подлетающие мысли-вороны клевали ее: «Захотела сама решать, как жить? Ателье, дизайн, бизнес? Наивная дурочка! Знай свое место!»
Планы разваливались, как кривой снеговик, которого пнул проходящий мальчишка. Ее уже не могло ничего спасти: ни рыдания на плече Мадины, ни форумы беременяшек, где женщины делились тревогами и счастьем, ни радость за Султана, который на глазах становился самостоятельнее. Все начнется сначала, по кругу: тошнота, рвота, тяжесть, роды, плач, бессонница. Новый ребенок – еще больше страха.
Впереди была только одна развилка, где было можно свернуть и выползти на землю пусть разбитой и мокрой, но без необходимости плыть туда, куда добраться попросту недостаточно сил.
– Чем можем, поможем. Только подумай, хватит ли у тебя для этого ребенка энергии? – спросила Мадина. – И еще я бы посоветовала сходить к психологу. У меня есть, с метафорическими картами работает – знаешь, такое из тебя достает!
– Ой, ходила к одной с фасолью. Голову только заморочила.
– Нет, это не гадание! Там картинки специальные, они помогают услышать подсознание.
Румия поежилась. Ей, наоборот, хотелось заглушить все, что крутилось в голове.
Она вспомнила, как встретила сегодня в поликлинике Мару. Тот держал на руках девочку лет трех, а когда та закапризничала, стал ее смешить, забавно надувая щеки. Сидящую наискосок Румию не заметил – или она так изменилась, что он ее не узнал. Рядом с ним села беременная женщина и положила голову ему на плечо. Заходя в кабинет врача, Румия повернулась так, чтобы Мара не увидел ее расстроенного лица. Даже он стал хорошим семьянином, не то что она.
Вечером приехал Азамат. Румия на этот раз не села в машину, разговаривали через калитку.
– Тимур звонил, едет сюда, – сказал он хмуро. – Ты вернешься к нему?
– Не знаю.
Он покрутил в пальцах ключи и выдавил, глядя на свои кроссовки:
– А эта прическа тебе идет.
Она промолчала.
– Может, нам еще не поздно… – теперь он смотрел на нее в упор.
– Поздно! Я снова беременна, – прервала его Румия и закусила губу. – Только Тимуру не говори, я сама.
Азамат облокотился на забор и стал барабанить пальцами по штакетине. Потом выпрямился.
– Даже если… В общем, я готов. Только скажи.
– Спасибо. Пока.
Дома ждал Султан на диване.
– Мама, а кто этот дядя?
– Это папин друг.
– Я хочу с ним познакомиться! И покататься на настоящей полицейской машине.
– Он уехал.
– А когда мы поедем к папе?
– Тебе здесь не нравится?
– Нравится. Просто я сильно соскучился.
Султан взял руку Румии и лег на нее щекой. Она погладила его.
– Он сам скоро приедет.
– Правда?!
Султан вскочил и побежал по дому, прыгая и крича.
– Папа скоро приедет!
Потом подошел и обнял Румию.
– Вы больше не будете ссориться?
– Не знаю.
Прижался к ней.
– Я тебя сильно-сильно люблю. И папу.
– И я тебя.
По ее щекам побежали слезы, и она отвернулась.
– Папа приедет – я покажу ему велик. Мы втроем с аташкой пойдем на рыбалку. Мама! – Султан взял ее за лицо и вытер слезы. – Почему ты плачешь? Мы тебя тоже возьмем!
– Хорошо, – улыбнулась Румия и поцеловала его в глаза и нос.
– Ма-ма, – кричал Султан из спальни следующим вечером, когда она вернулась из города от врача.
– Опять плакал, – пожала плечами абика. – Говорю, сейчас придет, – нет, закатил истерику. Как раньше.
Он лежал на кровати в обнимку с игрушечным китенком, головой к стене. Спинка и плечики подрагивали. Не повернется же, пока Румия не ляжет рядом, не обхватит его, не расцелует сладкое ушко.
– Мама, почему ты так долго?
– У врача была очередь. Потом из города ехали, по дороге была авария и затор. Шоколадку будешь?
– А можно в кровати?
– Ладно, только чтоб абика не видела.
Румия, шурша фольгой, разломала плитку. Сил нет совсем. Кажется, дай ей прилечь, заснет на три дня.
– Мам, а почему ты в последнее время опять грустная?
– Тебе показалось. Спи, ладно?
Призрак сдавливает грудь, тычет пальцем в солнечное сплетение.
– Где мои сыновья? – шепчет скрипуче.
– Не знаю! – крикнула бы Румия, если б могла, но голос стирается шершавой наждачкой страха.
– Ты должна все исправить! Только тогда ты сможешь освободиться.
Ледяные ладони стискивают горло. Румия не может дышать. Видит в голове свои мысли, словно черные палки в вязком желе: «Я умру? А Султанчик, что с ним будет?»
Она выскальзывает из тела вместе с горячим выдохом и видит спальню сверху. Женщины в длинном платье уже нет. Султан лежит, запрокинув руки. Сопит тихонько. Утром проснется, а тут мать… мертвая.
Румия смотрит на свое застывшее тело. Умирать страшно. Вот так: в духоте, в жару, в боли, в пугливых спутанных мыслях и несвежей ночнушке.
Как умирала мама одна в больнице? А если этот призрак… она?
Ей вдруг больно сводит челюсти, и она понимает, что снова вернулась в себя.
– Абика, – пытается прошептать. – Помоги.
В прихожей включается свет, раздается покашливание. Румия поворачивается набок, садится. Опираясь на руки, встает. Держась за стену, босиком идет к кровати Султана. Гладит теплый лобик, вспотевшие волосы, поправляет свесившуюся ножку и целует мягкую ладошку, пахнущую пластилином.