На следующий день Айка пришла с обмотанным пальцем. На вопросительный взгляд Румии махнула рукой:
– Да порезалась, когда шинковала капусту. А ты чего такая хмурая?
Они сели пить чай, и Румия рассказала о том, что произошло после столовой.
– Из-за окрошки? Совсем обнаглел! – Айка запихнула в рот полпеченьки. – Ты же знаешь, я, когда нервничаю, ем как не в себя, – сказала она, прожевав. – Вкусно же было! Чего он к тебе цепляется?
– Да у него на работе проблемы. Сделка срывается. А мы уже размечтались. И тут я ему под руку, – Румия помешала в чае варенье, и у нее брызнули слезы. – Я устала от своей никчемности. Ну что это – три часа в день в детском центре! Мне даже курсы оплатить самой нечем.
– Ну здрасьте! Неужели не даст денег?
– Когда я ему сказала, он проигнорировал. Может, даже из-за этого разозлился еще больше. Мы ведь на взнос ипотечный и машину копим, и он все время просит меня экономить. А теперь им вообще грозят большие штрафы. Да и сомневаюсь я, уже не помню, когда делала нормальные эскизы. Вот окончу курсы – и что потом? Куда идти, с чего начать? Тимур прав, какая из меня бизнесвумен? Мне на следующий год тридцать, а я еще путного ничего не сделала! И Султан все время хнычет, если меня нет, – Румия перешла на шепот. – Он только с тобой остается. Даже с Тимуром не хочет. Не говоря о садике. Ничего не получится: я не стану ни дизайнером, ни хорошей матерью.
– Брось, ты уже хорошая мать! А с дизайном – главное, начни. Наверно, на курсах подскажут, что делать дальше. Может, с кем-нибудь познакомишься, вместе будете двигаться.
В кухню вбежал Султан, посмотрел на Румию и вышел.
– Видишь, – шепнула она Айке, все еще размешивая чай и не сделав ни одного глотка. – Даже когда мультики смотрит, все время проверяет, на месте ли я. Еще ему кошмары снятся. Помнишь, я рассказывала про женщину в белом платье? Теперь она вместо меня к нему приходит. Иногда мне кажется, что я передала ему свой страх.
– Я говорю, тебе надо к бабке, – сказала Айка, жуя огурец. – Вот правда, хуже не будет! И пусть посмотрит, может, у Тимура кто-то есть. Не обижайся, но в последнее время он странно себя ведет. И раньше-то был нелюдимый, а сейчас посмотришь на него – и помереть хочется.
– Он дерганый какой-то стал. Работа у него нервная. Но он хороший отец, занимается с Султаном. Да, иногда слишком строгий, считает, с мальчиками надо так. Боится, что тот вырастет нюней. Но я уверена, что у него нет другой женщины. Если бы он в кого-то влюбился, разве был бы таким несчастным? Или ему совсем со мной плохо?
– Не знаю, – Айка обвела взглядом стол. – А конфет нет?
– Кончились.
– Ладно, по пути шоколадку куплю.
– Давай телефон бабки, – сказала Румия, когда Айка была уже на пороге. – Сможешь, когда я пойду, пару часов посидеть с Султаном?
– Да, сейчас у меня напарница мировая, – кивнула Айка и продиктовала номер.
Стадион с перекошенными воротами в старой части города, несколько серых зданий. В фанерной будке охранник.
– А где тут дом 35А?
– Вон! – указал он на трехэтажку. – Снаружи по лестнице.
– Мне в фотостудию.
– Да-да, последний этаж.
Румия с опаской стала подниматься по шатким ступенькам. Все же это лучше, чем лифт. Она их в последнее время не переносит: страшно, вдруг застрянет.
Серая дверь с нарисованным фотоаппаратом. Айка сказала, бабка принимает здесь по понедельникам, когда студия не работает.
За дверью – темный длинный коридор, в конце – светлая комната. Румия зашла, огляделась. В углу стояли большие лампы, на стене – черный экран, рядом столик с искусственными цветами и диван с белым меховым покрывалом.
– Обувь снимайте, – сказали сверху.
Подняв голову, Румия увидела что-то вроде внутреннего балкона, но на нем никого не было. Стянула сапоги, ступила на ковролин.
– На диван не садитесь.
– А…
– На стул.
– Хорошо.
Минут через пять Румия громко кашлянула.
– Извините, я тороплюсь, у меня ребенок маленький!
Наконец появилась бабка, хотя, если приглядеться, не такая уж она была старая. В длинном балахоне, на голове небрежно завязанный красный платок. Глаза пронзают насквозь.
– Вам рассказать о проблеме?
– Нет, – гадалка выставила перед собой ладонь.
Высыпала фасоль из узкого мешочка. Толстыми пальцами собрала их в кучки. Одну положила отдельно.
– Это ты.
Самая маленькая фасолинка.
– А это, – она показала на большую, – груз.
У Румии потянуло шею.
– Огромный долг! – гадалка расширила глаза, точно увидела шайтана.
Румия сделала судорожный вдох. Гадалка затряслась.
– Бр-р, сколько в тебе черноты!
Она широко зевнула и из ее горла послышался звук отрыжки.
Румию передернуло: что она делает здесь с этой сумасшедшей или мошенницей?
Гадалка смотрела не мигая, как змея. Казалось, что сейчас ее густо накрашенные губы приоткроются и выползет длинный язычок с раздвоенным кончиком.
– Ты порченая. Конечно, это будет трудно, но я могу снять.
Румия чуть отодвинулась.
– Я еще хотела спросить, – нерешительно произнесла она. – Мне все время чудилась странная женщина, а теперь она снится моему сыну. Она такая…
– Вижу, тут стоит.
Румия вздрогнула и обернулась. За спиной никого не было.
– Будешь ходить ко мне пять понедельников. В следующий раз принеси мыло, шампунь и свечи. Все, иди.
Румию затошнило, и она, держась за стул, встала. Вытащила из сумочки сложенную двухтысячную купюру и быстро пошла к выходу.
– Не отдашь долг – твоя дочь будет расплачиваться! – прокричала гадалка вслед.
«У меня сын», – хотела сказать Румия, но передумала и зашагала прочь.
«Порченая» – прозвучало в голове голосом неумолимого судьи. «Порченая!» – загадочно скрипнула дверь. «Порченая!» – проводил насмешливым взглядом охранник.
Захотелось срочно выпить успокоительное.
Вечером Тимур пришел поздно.
– Румия! – крикнул он с порога, хотя обычно входил молча.
Она поспешила в прихожую.
– Тихо, Султана разбудишь!
Тимур был совершенно мокрый и с большой плоской коробкой.
– Ты мне не указывай! Мне надо что-то сказать!
По заплетавшемуся языку и жестам Румия поняла, что он пьян. Впервые за шесть лет брака.
– Хорошо, – она подошла ближе, почувствовала алкогольный запах и задержала дыхание. – Пойдем.
Тимур послушался. Она повела его в спальню и усадила на кровать. Он опустил коробку на стул.
– Что у тебя там?
– Не скажу! – он странно рассмеялся.
– Ладно, давай переоденешься, поспишь, а завтра поговорим.
– Нет, сейчас! – он сжал ей руку.
– Мне больно!
Он отпрянул. Потом состроил обиженное лицо.
– Ты меня не любишь!
– Ложись.
– Скажи, что ты меня любишь!
– Люблю.
– Громче!
– Да люблю!
– Вот так, – он попытался ее поцеловать, но она увернулась, и он упал на кровать. – Нет, врешь.
– Ну что пристал! И сними мокрую рубашку, простынешь. Поговорим, как протрезвеешь.
– Когда трезвый, я не могу сказать. И ты молчишь. Может, тебе тоже выпить?
– Отстань, Тимур. Давай закроем глаза и поспим.
– Что ты говоришь со мной как с ребенком!
– Уф-ф.
– Ты не умеешь воспитывать сына.
– Да, не умею. Доволен?
– А ты его ваще любишь?
– Слушай, я сейчас разозлюсь. Давай ты лучше помолчишь, иначе завтра тебе будет стыдно.
– Что, правда глаза колет? Ты бросишь нас при первом удобном случае!
– Все, я пошла.
– Сядь!
Тимур, пошатываясь, встал.
– Посмотри мне в глаза!
– Тимур, хватит.
– Пожалуйста!
– Вот, смотрю.
– Ты меня ненавидишь. Все вы, женщины, предательницы! Это потому, что я неудачник, да? У меня нет квартиры, даже машины нет. Ничего нет, зачем я тебе нужен?
Румия, едва сдерживаясь, медленно выпустила сквозь губы струйку воздуха. Он схватил ее за руку.
– Мама! – закричал Султан в дверях, и Тимур отпустил ее.
– Не бойся! – Румия обняла сына, увела в детскую, уложила на кровать.
Султан прижался к ней, подрагивая всем телом. Когда он уснул, Румия долго видела перед собой две пары глаз: мужа – наполненные болью и гневом, и сына – в смятении и страхе. Потом встала и начала собирать вещи.