Когда тоннель выбрасывает ее из себя, рядом сидит абика.
– Жаным! – у абики заплаканные глаза.
– Я хочу чебуреки.
– Сейчас сделаю, – абика поспешно встает. – Больше ничего не надо? Есть компот из вишни.
– Можно.
– Ох, Ермек обрадуется.
Кажется, абика вот-вот заплачет, но, подняв глаза кверху, удерживается от слез.
– Ты вспотела. Это хорошо, давай переоденемся.
Румия садится, позволяет снять с себя мокрую футболку, надеть сухую и вспоминает, что делала это много раз там, в тоннеле.
– Я чем-то болею?
– Пневмонией. Врач сказал, пошло улучшение. Они хотели забрать тебя в больницу, я не дала. Кто там за тобой будет ухаживать?
– Можешь подложить подушку за спину?
– Вот так хорошо?
– Да. Я хочу увидеть Айку.
– Папе скажу, позовет. Я пойду замешу тесто.
Через минуту абика возвращается со стаканом розового компота.
– Даже отходить от тебя боюсь.
Абика берет со стола темную бутылочку, наливает в белую пластмассовую ложку жидкость, подносит к губам Румии.
– Выпей, – смотрит на настенные часы.
Только сейчас Румия понимает, что она в доме абики. На языке и в горле терпкий вкус.
– Что-то так тихо. Где все? – она боится услышать ответ.
Абика отводит глаза и поправляет подушку. Румия откидывается. Устала.
– Амир и Дамир спят? Или они с папой?
Абика берет ее руку в свою ладонь.
– Они больше там не живут.
– Они тоже здесь?
– Нет. За ними смотреть некому. Я уже старая, Ермек… сама понимаешь. Да и за тобой было столько ухода. Все в один миг навалилось! Мадина не смогла приехать: сломала ногу, лежит на вытяжке с гирей в больнице.
– Они у тети Даши? Я скоро выздоровею и буду их нянчить.
– Они далеко.
– Где?
– В детском доме.
Румия делает резкий вдох и ощущает боль под грудиной.
– Зачем? – она себя не слышит.
Сколько прошло минут или часов, а может быть, дней?
Папа касается губами ее лба, Румия делает вид, что спит.
– Как она? – шепотом спрашивает он абику.
– Температуры нет, разговаривала.
– Помнит?
– Не говорили, но, думаю, да. О двойняшках спросила, разволновалась.
– Кхм.
Уходят.
Румия смотрит на оранжевые шторы (мама говорила: «Веселенькие», когда покупала их абике), темно-красный ковер с узорами. Тянется и достает зеркальце со стола. Бледное веснушчатое лицо, тускло-зеленые глаза, сильнее заострившийся нос. Переводит взгляд на свои худые руки в ставшей короткой пижаме.
Это ее тело, но не ее кровать, не ее комната, не ее дом, не ее свет за окном.
Слышит свой, но как будто чужой голос:
– Как мы теперь сможем жить?