В окно барабанили не переставая. Румия вскочила и увидела в черноте за стеклом отблески огня.
– Кто там? – крикнула мама из своей комнаты.
– Пожар! – закричала Румия.
Накинув куртки на ночные сорочки, они выбежали на улицу. От дыма защипало в глазах, Румия стала чихать и кашлять.
Горел ларек. Огонь полыхал со стороны входа.
– Воду несите! – крикнул дядя Берик.
Сам притащил лопату и стал кидать песок. Прибегали люди с ведрами, выливали воду на пламя. Другие просто смотрели. Мама тихонько выла:
– Ой-ой-ой, что же такое!
– У вас есть шланг? – спросил дядя Берик.
Она словно его не слышала.
– Нет, – сказала Румия. – Ведра есть!
– Зайдите к ним, помогайте! – кричал дядя Берик зевакам.
Несколько человек забежали в дом, Румия дала им ведра, открыла в полный напор кухонный кран.
– Еще в бане есть вода! – вспомнила она.
В спальне заплакали дети.
– Я за ними присмотрю, – сказала тетя Даша. – Веди их, – она указала на мужчин.
Румия рванула в баню, пара человек с ведрами – следом. Зачерпнули из бака воду. Когда прибежали к ларьку, он трещал и шипел. Что-то внутри бабахнуло. Женщины закричали.
Наконец огонь стал затухать. Румия почувствовала, что у нее замерзли ноги – она выбежала из дома в одних шлепанцах. Мама порывалась войти в ларек, чтобы вынести, что сохранилось, но дядя Берик сказал, что сам все сделает:
– Иди, Айсулу, простынешь.
Румия зашла с ней в дом, надела шерстяные носки, свитер и снова побежала помогать на улицу. Дядя Берик, светя фонариком, вытаскивал из полусгоревшего ларька закопченные бутылки, обугленные коробки с печеньем, а мужчины носили их на веранду. Румия взяла маленькую коробку «Love is…», но все жвачки внутри расплавились. Дом наполнился запахом гари. Уцелело меньше половины товара, остальное превратилось в головешки.
Когда все перетаскали, дядя Берик устало сказал:
– Ну, мы пошли, дальше отец сам разберется.
Румия в эту ночь не спала, ее била мелкая дрожь то ли оттого, что замерзла на улице, то ли от страха: ей все чудилось, что пожар не затушили до конца и загорится дом. Она нюхала свои волосы, пропахшие дымом. Казалось, эта гарь никогда не исчезнет.
Папа пришел под утро, когда мама уже спала. У него была разбита губа, костяшки сочились кровью. Он ходил по веранде молча и хмуро, рассматривал остатки товара. Долго курил на улице. Румия вышла к нему и посмотрела на ларек. Он стал абсолютно черным, небесно-голубой цвет и белые буквы «Айсулу» исчезли. Ветер уносил остатки пепла и вонь сгоревшего пластика. Папа смотрел вдаль, в глазах его была горечь, как запах дыма на ее волосах.
Румия вошла в дом, заглянула в спальню. Дети спали. Мама лежала на животе, сложив руки под подушку. Румия захотела обнять ее крепко-крепко, но, побоявшись разбудить ее и малышей, прикрыла дверь.
Около восьми она ушла в школу. Можно было остаться дома, но не хотелось слышать очередную ссору, когда мама проснется.
В классе только и говорили, что о пожаре. Мальчишки, которых не было рядом ночью, пересказывали чужие слова. Кто-то вроде видел убегающего парня (тут поспорили: один утверждал, что он бросил бутылку с зажигательной смесью, другой – что поджечь железный ларек можно, только если побрызгать бензином из шприца меж щелей деревянной рамы). Говорили, что Сигай обещал кому-то деньги, если скажут, что видели его в ту ночь далеко от дома Сеитовых. Обсуждали пожар весело, как захватывающее происшествие.
Румия молчала, опустив голову на сложенные на парте руки. После бессонной ночи слипались глаза и болело в висках. Айка села рядом и обняла ее.