Чтобы спуститься с третьего этажа, Румия натягивала колготки, джинсы и свитер, одевала Султана в костюмчик, укладывала его в кроватку, обувалась, пока он кричал, хватала коляску, бежала вниз, стуча колесами о ступеньки, ставила ее у двери подъезда, мчалась вверх за красным от плача сыном, натягивала на него комбинезон, снова спускалась и сажала его в коляску.
Было легче, когда выпадал снег – можно было сразу положить одетого Султана на санки и вынести в них на улицу. Правда, на оголенных участках дороги, где подтаяло, приходилось опять нести его на руках вместе с санками. Алматинский снег похож на очаровательного малыша, когда тот, одетый в чистое, радует мать улыбкой – а стоит ей отвернуться, добирается до косметички и мажет чем попало лицо.
Каждый день она шла в поликлинику получать кисло-сладкий биолакт для Султана. Здесь нужно было подняться с ним по маленькой лестнице к отдельному входу, отстоять очередь в набитом женщинами и плачущими детьми зале, отдать три маленькие мытые бутылки и получить три новые с биолактом.
В конце января после долгой оттепели начался колючий мороз. В Алматы восемнадцать градусов – это не то, что в Актобе или Оренбурге: как ни кутайся – все равно продрогнешь. Румие было холодно даже дышать. Как-то ее остановила обмотанная пуховым платком бабка, торгующая у поликлиники всякой мелочью.
– Ты что и себя, и ребенка мучаешь? Оставляй его дома!
– Не с кем! – прокричала Румия, потому что та плохо слышала.
– Положи нож под подушку – ничего не случится! – бабка тоже кричала: наверное, думала, что не слышат ее.
Румия ничего не ответила и на следующий день сделала круг, чтобы обойти советчицу.
Страх за Султана Румия в первый раз почувствовала в роддоме – и с тех пор с ним не расставалась. Вскакивала ночью и проверяла, как сын дышит. Убрала ножницы, булавки, бусинки еще до того, как он начал ползать и совать все в рот. Пугалась, когда он подолгу плакал – вдруг у него что-то болит, а она не понимает и может опоздать с помощью. Читала пугающие новости про детей и пересказывала их Тимуру.
Султан пока ничего об этом страхе не знал: рос, ел, улыбался, гулил. Глянешь на спящего – похож на нее, Румию: беленький, с острым носиком. Раскроет серьезные карие глазки – Тимур. А улыбнется – мелькнет что-то от папы Ермека. Батима тате, которой послали фотографию, сказала, что Султан похож на нее – очень красивый.
В день рождения Румии Тимур предупредил, что придет пораньше. Она запекла окорочка, отварила картошку, налила из бутылки в чашечку купленную у овощника «кобру» – так в Алматы называют жгучий «огонек»[164].
Тимур окинул взглядом стол:
– И это весь праздничный ужин?
Румия, державшая на руках Султана, который пытался залезть пальцами в ее тарелку, вспыхнула, но промолчала.
– Ну, с днем рождения! – Тимур пододвинулся и коснулся губами ее щеки. – Подарок некогда было купить – перевел деньги на карточку, потом что-нибудь сама выберешь.
– Спасибо! – холодно сказала она.
Он внимательно посмотрел на нее.
– Что опять не так? Чем недовольна?
– Я устала.
– Думаешь, я не устал?
– Да, но я не требую от тебя улыбаться.
Он полил «коброй» картошку.
– Я работаю целый день, чтобы вас обеспечить, чтобы ты могла сидеть с ребенком в тепле, ни в чем не нуждалась, прихожу домой – а тебе вечно все не так.
– Давай не будем портить вечер?
– А кто портит, я?
Султан захныкал.
– Тимур, – она встала, покачивая сына. – Тебе обязательно было комментировать ужин? Мне некогда готовить манты и печь торт. А ты тыкаешь меня тем, что я плохая хозяйка.
– Я так не говорил. Мне не нравится, что ты всегда без настроения. Это твой праздник, и мы могли бы его отметить. Если тебе трудно, сказала бы, мы бы сходили в кафе. Ты ведь молчишь! А как я могу догадаться?
– Я уговаривала тебя пойти куда-нибудь в те выходные, ты не согласился.
– Потому что хочу побыть дома, там я не расслабляюсь. Но если бы ты объяснила…
– А разве это не видно? Что я целый день одна и мне хочется хотя бы погулять, не думая о том, пора ли менять памперс. Вот ты перевел мне деньги, а я даже не смогу пойти в торговый центр померить одежду. Ты же не хочешь с Султаном оставаться.
– Но ведь он плачет, а я не могу его накормить. Бутылочку не берет. Ты все это прекрасно знаешь!
– Тише, соседи услышат.
– Мне все равно, давай думать о нас! Что я могу сделать?
Она в слезах отвернулась к окну. Султан начал стучать по стеклу ладошками.
– У других по трое детей, и все успевают. А я с одним ребенком вечно уставшая. Знаю, ты так думаешь, и тате по телефону тебе так говорит. Я вижу тебя несколько часов в день и хочу, чтобы хотя бы вечером мы разговаривали. По душам, а не выясняли отношения.
– Думаешь, я не хочу? Но почему-то у нас это не получается. Опять испорчен весь праздник.
– Да какой тут праздник.
Они молча поели. После ужина он помог вымыть посуду. В ванной Румия посмотрела на себя в зеркало и привычно поморщилась. Впалые щеки, торчащие ключицы (от кормления она резко сбросила вес), волосы в хвостике, только теперь длинные. Ладно хоть кожа очистилась и веснушки снова стали мелкими точечками.
К одиннадцати легли в постель, не глядя друг на друга. Султан пососал грудь и заснул. Румия проворочалась до часу, а среди ночи проснулась от странного звука: Султан хрипло кашлял, будто лаял. Она быстро встала, взяла сына на руки. Тот был горячим и издавал странные звуки. Румия включила свет.
– Тимур! – растолкала она мужа. – С ним что-то не то!
– Ну что там, – сонно проворчал Тимур, но тут же вскочил. – Кажется, он задыхается! Звони в скорую, быстро!
Румия дрожащими руками набрала «103».
– У нас ребенок… плохо дышит.
Женщина на другом конце провода спросила адрес, фамилию.
– Сколько ему?
– Восемь месяцев.
– В рот ничего не могло попасть?
– Вроде нет. Он как-то странно кашляет. Быстрее, пожалуйста!
– Скорая едет. Не кладите его на спину.
Тимур ходил кругами по комнате, качая на руках Султана. Румия следовала за ним, заглядывая в лицо сына.
– Может, дать ему грудь?
– А вдруг задохнется?
Султан начал плакать, хватая ртом воздух.
– Тише, мой маленький! Ты сделаешь хуже! – Румия погладила его по спинке.
Он словно понял и умолк, испуганно вертя головой.
– Блин, да где эта скорая! Пойду их встречу, чтобы не искали.
Тимур накинул куртку и вышел.
Румия погладила по лбу сына.
– Солнышко, потерпи.
Приехал пожилой врач, задал пару вопросов и быстро сделал укол. Султан зашелся в лающем кашле, прокричался и успокоился.
– Это ларингит. Поедете в инфекционную больницу? – врач записал что-то на листочке.
– Это обязательно? – спросил Тимур.
– В принципе, ему стало легче. А в следующий раз, если начнется такой кашель, несите его в ванную и включайте холодный душ.
– Его под холодный душ? – испугалась Румия.
– Нет, – улыбнулся врач. – Вы просто дéржите его рядом, он вдыхает прохладный влажный воздух, и ему становится легче. Но ни в коем случае не горячий – будет отек.
– А ему сейчас хуже не станет?
– Нет, сегодня уже точно будет нормально, после укола. Но завтра может повториться. Обычно это происходит под утро.
– Ехать в больницу, как думаешь? – спросила Румия Тимура, поглаживая вспотевшую спинку сына.
– Давай сегодня дома останетесь. В больнице еще чем-нибудь заразят.
– Ладно, – сказал врач. – Завтра вызовите участкового педиатра. И откройте хотя бы на кухне форточку, у вас дышать нечем.
Когда он уехал, Тимур подошел к Румие, сидящей у кроватки, и поцеловал ее в щеку.
– Прости за сегодняшнее.
– Ты тоже, – виновато улыбнулась она и легла, не отрывая взгляда от сына.
В полусне Румия услышала тихие шаги. Она потянулась взять Султана, но тело не подчинялось. Горло свело судорогой. Сердце стучало с огромной силой. Женщина в длинном платье нависла над кроваткой. Румия раскрыла рот, но никто не услышал ее беззвучный крик. Женщина злобно посмотрела на Румию, перевела взгляд на Султана – и глаза ее потеплели. Она покачала кроватку, тяжело вздохнула и растворилась. Румия пошевелила рукой. Притянула Султана ближе и взяла его пальчики в свою ладонь, зашептав: «Бисмилла, бисмилла», как делала абика, отгоняя от нее дурной сон.
С тех пор женщина в длинном платье делала так каждую ночь. Она не причиняла ребенку вреда и смотрела на него с грустной нежностью, но Румия долго не могла опомниться от каждого такого видения. Самое страшное, что, пока призрак был рядом, ее тело застывало в неподвижности. Иногда становилось трудно дышать и Румие казалось, что она умирает. Когда она рассказала об этом Тимуру, он пожал плечами:
– Странно. Мне такое никогда не чудится. Не читай плохие новости и проветривай перед сном комнату.
К марту в Алматы переехала Айка. Она устроилась работать в кафе и сняла с подругой квартиру недалеко от дома Румии.
– Здесь женихов больше, – объяснила она свой переезд, когда пришла в гости. – Да и климат мне нравится. У нас, пока весны дождешься, сдохнешь, а потом лужи и грязь, а тут чистенько. А когда урюк цветет, вообще красота!
– Так легко принимаешь решения, – восхитилась Румия. – И ни у кого не спрашиваешь.
– Ты ж знаешь, я с детства такая!
– Как хорошо, что ты приехала, а то я постоянно одна.
– Тебе привет от Азамата.
Румия закашлялась.
– Как он?
– Говорят, развелся.
Румия схватила с плиты горячий чайник без прихватки, с грохотом поставила его обратно и затрясла рукой.
– Обожглась?
– Немного.
Включив кран, она подержала ладонь под холодной водой.
– Как там абика?
– Ой, она ж тебе тұмар[165] передала!
Айка достала из сумки завернутый в газету треугольный мешочек из ткани с веревочкой.
– Вот, смотри, там соль и засохший перчик. Велела на кроватку повесить. Ей про тебя сны часто снятся.
Румия взяла тұмар и нащупала через ткань кристаллы соли и продолговатый предмет. Прошла в спальню на цыпочках, чтобы не разбудить сына, привязала мешочек к верхней перекладине.
Каждую ночь ей снились сны про Султана. То его украли, пока она зашла в магазин, то они вместе бредут по буранной степи, а за ними крадутся волки, то плач сына слышится в разрушенном здании, она бежит по лестнице, но та вдруг обрывается. Просыпаясь, Румия поворачивалась к детской кроватке и в свете торшера, который не отключала всю ночь, смотрела, как он спит.
– Я такая тревожная стала, – призналась Румия Айке. – Все время за Султана боюсь. Мне кажется, я от этого так устаю.
– Слушай, есть одна бабка. Она мне ячмень заговорила. Помнишь, у меня они постоянно выскакивали.
– Ну.
– Вот, как сходила к ней, больше ни разу не было.
– Это ж другое.
– Да к ней с чем только не ходят! И замуж выйти, и порчу снять.
– Не нравится мне все это.
– А вдруг поможет.
– Лучше попью валерьянки.
– Ну, сходи хотя бы к врачу.
– Ладно. Запишусь на следующий понедельник, посидишь с Султаном? Только надо будет его отвлечь, чтобы я вышла.
– Диас Румия, 1980 года рождения, двадцать пять лет, – врач сделала запись в карточке, сняла очки и протерла их подолом мятого халата. Без линз ее глаза, большие и выпуклые, как две лупы, казались потерянными.
– Что у вас? – она прищурилась, надела очки и снова приняла строгий вид.
– Задыхаюсь ночами. Сердце сильно стучит, одышка. Не могу шевелиться. Иногда кажется, что я умираю.
Врач скривила губы. После осмотра и кардиограммы долго писала.
– Сердце в норме. Магний попейте. Вот к невропатологу направление. Ох, что ж вы, молодые, такие слабые, чуть что – умираю. Нет такого диагноза – «умираю».
Невролог, пожилой, бодренький и с бородкой, выписал успокоительное, безвредное, по его словам, для кормящих.
– Если бы у вас были только панические атаки, когда вы в состоянии шевелиться, то с ними можно научиться справляться: сделать «лодочку», вот так, – он сложил ладони вокруг носа. – Попить воду, потрогать разные поверхности, назвать их, что-то посчитать. Но у вас к тому же сонный паралич – катаплексия пробуждения, по-научному. С такими симптомами обычно студенты во время сессий приходят. Надеются на освобождение. Но, увы, это даже не болезнь. Сколько приступов было?
– Ой, не один и не два. Самое неприятное началось во время беременности. Но в последний месяц это происходит почти каждую ночь.
– Прекрасно. Призраки чудятся?
Румия замешкалась.
– Ага, вижу по глазам, посещают. Стопроцентного рецепта от этого нет. Гулять на свежем воздухе, меньше смотреть новости, принимать теплую ванну перед сном. И не нервничать! Это снизит общую тревожность. Еще бы к психологу пойти, выяснить причины, но не у нас в поликлинике, – он понизил голос. – Лучше к частному. Правда, денег сдерет.
– Ну, не знаю. Надо подумать, сегодня точно не успею, – Румия ощутила, что грудь наполняется молоком и оно вот-вот потечет. – Может, после вашего лекарства все пройдет?
– Тогда могу дать такой совет: наблюдайте, что провоцирует приступы. Скорее всего, вы сдерживаете днем какие-то эмоции, особенно гнев и страх, а ночью позволяете им выйти, иначе вас разорвет. Природа мудра. Хотя бы проговаривайте: я злюсь, я чувствую страх. Поверьте, вам станет легче.
Румия кивнула, взяла распухшую от записей и бланков карточку и вышла.
Поднимаясь по лестнице, она прислушалась. Где-то лаяла собака, соседи на втором этаже снова ругались. Румия прибавила шаг. Тихо открыла ключом дверь и почувствовала запах бауырсаков.
– Ну, как он? Не плакал? – шепотом спросила она Айку, выкладывавшую на сковородку квадратики теста.
– Покричал немного, но я его покачала, спит, – Айка кивнула в сторону спальни. – Такой хорошенький! А я стирку тебе развесила, – она показала на батареи, где сушились ползунки.
– Спасибо! Как ты все успела?
– Да чего тут успевать! Что сказал врач?
– Сонный паралич.
– Что?
– От нервов, говорит. Я и сама знаю. Но мне надо было услышать, что я не сумасшедшая.
– Я бы тебе то же сказала.
– Нет, правда, я иногда боюсь, вдруг у меня что-то не то с головой. Такие ужасы мерещатся.
– Сходи к бабке.
– Лучше попью лекарства и буду, как врач посоветовал, проговаривать чувства.
Айка хмыкнула и поставила на плиту чайник.