Маму выписывали перед Первым мая. Дядя Берик сам предложил съездить за ней в город. Папа поначалу отказывался, но абика сказала:
– При чем тут Берик? Женщины вечно намутят, а мужику страдай.
Папа согласился.
– Можно я с вами поеду? – спросила Румия.
Он кивнул.
Мама накануне передала записку, чтобы привезли пеленки и два маленьких одеяла, которые она готовила к родам: одно синее, расшитое белым кружевом по бокам, – для мальчика, второе – желтое – если вдруг будет девочка. Она запретила врачу сообщать ей пол на УЗИ.
– Наверное, хочет отдать женщинам в роддоме, – складывая вещи, сказала абика. – Сейчас не каждый может это купить, а ей ни к чему хранить, расстраиваться.
Папа приноровился прыгать по дому на здоровой ноге без костылей. Два последних дня он не пил, и, хотя лицо у него до сих пор было опухшим, абика радовалась:
– Айсулу приедет – хоть запаха водки не будет.
Румия села в машину сзади, за папой, и иногда протягивала вперед руку и дотрагивалась до его чисто выбритой щеки. Он всю дорогу молчал, а дядя Берик рассказывал, что купил голубую эмаль и, пока они приедут, его сын покрасит ларек.
– Еще лучше старого будет! – сказал он воодушевленно, повернулся к папе, но не получил ответа и снова стал смотреть на дорогу.
Раньше Румия никогда не думала, какой дядя Берик, как он выглядит, он просто всегда был рядом. Но после происшествия с его сыном она словно видела его впервые и мысленно сравнивала с отцом.
Оба они были смуглыми, дядя Берик чернее, под его пористым носом кустились усы. Папино лицо было гладким – только когда он пил, становилось одутловатым и живые карие глаза прятались под нависшими веками. Папа был выше и более подтянутым, ходил спокойно, даже важно. Дядя Берик, несмотря на большой живот и пятилетнюю разницу в возрасте не в его пользу, двигался быстро и суетливо.
На свадебной фотографии папа был чернобровым красавцем. Мама едва доставала ему до плеч даже на каблуках. Тогда у нее была тоненькая фигурка и детское личико с большими глазами. До второй беременности мама оставалась стройной, но лицо ее, по-прежнему белое и без морщинок, словно потухло, как будто предчувствовало, что ничем хорошим это не кончится.
К роддому подъехали в разгар дня, когда солнце сияло так ярко, что хотелось прикрыть глаза или спрятаться под козырек. Румия подождала, пока папа с костылями вылез. Возле узкой дорожки выглядывали из травы несколько желтых одуванчиков, и она подумала, что в этом году они с Айкой еще ни разу не плели из них венки на голову.
В приемном покое папа назвал фамилию, медсестра пошла за мамой. Потом вернулась, забрала детские вещи и одеяла, сказала, что нужно подождать минут двадцать.
Они стояли в полутемном коридоре, и Румия размышляла, для чего больницы делают такими мрачными, если людям в них и так плохо. Женщина в белом халате что-то кричала. Послышались быстрые шаги и возбужденные голоса. Наконец, когда стихло, по лестнице спустились мама и две медсестры, которые держали большие кульки из одеял: синий и желтый. У мамы был такой вид, будто она чего-то стесняется. Глаза ее бегали туда-сюда.
– Доченька, – она поцеловала Румию, и сильнее запахло лекарствами.
Папа обнял ее одной рукой.
– А это, – мама показала на кульки, – Амир и Дамир.
Только сейчас Румия увидела в одеялах пухлые личики.
– Кто это? – прошептал папа.
– Наши сыновья.
– Ты с ума сошла?
– Дело сделано, – жестко сказала мама. – Мы их усыновляем.
– Ты бы хоть спросила меня! – возмутился папа.
Младенец в желтом кульке заплакал, мама взяла его на руки.
– Без них я никуда не поеду. Не забывай, это ты во всем виноват! Иди распишись там.
Папа как-то сразу сник.
– Ладно, – махнул он и пошел за медсестрой.
На улице мама велела Румие сесть в машину сзади, подала желтый кулек. Со вторым села рядом сама. Румия заглянула в одеяло. У малыша был крохотный носик с белыми точками, аккуратные губки и тонкие реснички.
– Правда, милые? – сказала мама. – Понюхай!
Румия осторожно прикоснулась к щеке ребенка и почувствовала сладкий запах.
Папа сел впереди.
– Расписался? – напряженно спросила мама.
– Да, но… Ты хорошо подумала?
Мама с явным облегчением вздохнула.
– Ты же хотел сына, вот тебе два, – она поправила шапочку малышу в синем. – Это Амир, он чуть крупнее и молчун. А Дамир – егоза, всегда торопится, захлебывается и кричит, – она улыбнулась. – Поехали!
Оставшуюся часть пути опять молчали. Малыш в руках Румии иногда смешно причмокивал.
Возле дома папа с дядей Бериком помогли вынести детей. Ларек сверкал свежей голубой краской на солнце, но мама не обратила на него никакого внимания. Абика, выбежавшая навстречу, изумленно ахнула:
– Ойбай, это чьи?
– Наши, – спокойно ответила мама.
Дома она развернула малышей, протерла ладонью мокрые лобики. Тот, что крупнее, закряхтел, а мелкий обиженно заплакал. Мама приложила его к груди.
– Где ты их взяла? – не унималась абика.
– Как где, в роддоме! Всем кормить принесли, а я в туалет по стеночке. Слышу, ребенок плачет, и как будто он мой, сразу такое чувство. Зашла в палату, там эти два комочка лежат, никто не подходит. Попробовала покормить, а потом не смогла оторвать от себя. Так я их и нашла, – мамин голос потеплел. – Это же подарок небес, да еще двойня!
– Ох, Айсулу, о чем думаешь? – абика брезгливо поглядывала на детей. – Кто их родители? Наркоманы, проститутки? А вдруг больны чем-нибудь?
– Мальчики абсолютно здоровы, – твердо ответила мама. – Незамужняя родила – видно, побоялась позора, оставила. Им нужна я, а они – мне. Главное, у меня есть молоко. Правда, малыш? – ее голос сразу смягчился. – Жа-а-аным, – она вытянула губы и поцеловала светленького в носик.
В груди Румии кольнуло. Она не помнила, когда мама в последний раз с ней так ласково разговаривала.
– Обкакался! – мама засмеялась и показала на второго, пеленка которого стала желтой. – Будем мыть попку.
Румия зажала нос.
– Мне надо делать уроки, – сказала она и ушла к себе.