Утро в Алматы начинается с пения птиц. Румия не знает, каких именно: в институте не учили различать голоса пернатых. Поют вразнобой и вместе, словно отвечая друг другу, заливисто и крикливо, в четыре-пять утра особенно громко. Она просыпается на рассвете и слушает, и ей хорошо оттого, что они хотят петь – и поют.
Она глядит в окно, обвитое диким виноградом с уличной стороны, вдыхает прохладу, которая к полудню превращается в жар. Провожает на работу Тимура и прогуливается по асфальтовым дорожкам, петляющим между домов. Женщина в закатанных до колен штанах поливает из шланга желтые кустовые розы, Румия вдыхает запах дождя и смотрит на афганских скворцов-майн, которые с криками отбирают друг у друга упавший с дерева спелый урюк.
Квартиру Тимур нашел в старой четырехэтажке неподалеку от Нархоза[136]. Его устроила цена за аренду, светлые комнаты и что в доме тихо, а Румие понравились аллейка рядом и приветливые соседи.
В Алматы говорят «вверх» и «вниз», когда объясняют дорогу. Румия сначала не поняла, когда прохожий сказал им:
– Пройдите два квартала вниз.
– Это как? – спросила Румия Тимура.
Он раньше бывал в Алматы и больше знал.
– Вниз от гор, вон туда, – показал он. – А вверх – это по направлению к горам.
– Но ведь их не всегда видно!
– Потом привыкнешь, будешь определять из любой точки.
Горы умеют быть разными: темно-синими и строгими, ярко-зелеными и призрачными, в легкой голубой дымке. То кажется, что они рядом, стоит пройти пару сотен шагов, а иногда – что это лишь картинка.
Рядом с их домом, примкнув к одноэтажному магазину, гордо именуемому «мини-супермаркетом», стоит овощной ларек. Клубника в два раза дешевле, чем в Актобе. Там ягоды мало где продают. Только дачники – и очень дорого. Здесь – чуть ли не в каждом дворе.
– Сколько вам, уважаемая? – спрашивает смуглый мужчина, брызгая на виноград из опрыскивателя.
– Полкило.
– А что так мало? Кишмиш сладкий, без косточек, попробуйте!
– Да мы много не едим.
– Ай-яй-яй, летом витамины надо есть, вон какая худенькая! Попробуйте, сами скажете: вай, Фаридун, дай мне пять килограмм!
Она смеется, берет виноградинку, осматривается, чем бы вытереть, но под теплым взглядом продавца сует в рот.
– Вкусно. Ну, давайте килограмм.
– Что еще, дыня, арбуз? Если тяжело, сам донесу!
– Нет-нет. Спасибо, мы вчерашние не доели.
Около дома встречается старушка с палочкой, Анна Андреевна. Живет на пятом этаже, одна. Если что захочется выбросить, сначала надо показать ей, вдруг пригодится – она отдаст кому нужно. У детей трехкомнатная в элитном доме, навещают. Скоро приедет внучка из Питера. Артроз, диабет, давление, врач участковая хорошая, но не всегда лекарства бесплатные выписывает, иногда приходится звонить в акимат. Председатель КСК[137] – лентяй и только деньги гребет. Все это старушка сообщила при знакомстве.
– Где виноград купила? – спрашивает.
– У Фаридуна, – говорит Румия.
– Он обдирает! Ты лучше сходи ниже, на Шаляпина, там нежадный. Он мне иногда на варенье бесплатно остатки отдает. И на Алтынсарина ничего не покупай: много накидывают, думают, все дураки.
– Хорошо.
– Все поняла?
– Да, спасибо.
В этом районе Алматы – как в поселке. Кажется, все друг друга знают и всем интересуются. Молодая женщина со второго этажа долго расспрашивала, откуда приехали и кем работает муж, за сколько снимают квартиру и не беременна ли Румия. У женщины трое детей. Один еще в коляске, двое ходят следом, держась за руки. «Если не забеременеешь, я тебе телефон дам», – заговорщически прошептала она, и Румия сказала, что ей надо идти домой.
– Алия-а-а-а! – раздается сверху.
На балконе большая женщина. Румие страшно, что балкон, маленький и старый, обвалится от зычного голоса. По двору идут мужчина и девочка лет десяти.
– Алия-а-а-а! – звук нарастает.
– Ну что? – недовольно кричит в ответ мужчина, задирая голову.
– Алия, ты майку надела?
– Да, – кивает девочка, и Румие кажется, что она очень грустная.
– Покажи!
– Да что пристала, – бурчит мужчина.
– Алия, жаныңды шығарамын![138] – требует женщина.
Девочка задирает футболку и показывает майку. Румия отворачивается. Почему-то она ощущает противный стыд, как если бы ей пришлось раздеваться при всех. Немного погодя она смотрит вслед девочке. Та идет ссутулясь и опустив голову.
Дзынькает эсэмэска от Тимура:
– Что делаешь?
– Гуляю
– Не забудь, в 13 привезут холодильник
Как установят, напиши
Румия приходит домой, достает альбом и рисует. Тонкие ноги и руки девочки-подростка, костюм, похожий на теннисный, – футболка и короткая юбочка. Румия давно не рисует лица, но все равно чувствует, какие у каждого нарисованного ею героя эмоции. У этой девочки – прямая осанка, она смотрит на мир дерзко и весело.
На следующий день Румия видит Алию, гуляющую с малышом. Рядом пинает мяч мальчик чуть постарше в красно-белой футбольной форме с надписями.
– Принеси мне воды! – приказывает он Алие.
– Сам принеси!
Мальчик пинает ее в бедро.
– Ты что? – возмущена Румия. – Нельзя так.
– Своих детей воспитывай, от моих отойди! – раздается крик сверху, и Румия снова видит большую женщину на балконе.
Алия опускает голову и отходит. Малыш ревет.
– Успокой его! – орет женщина.
Алия берет ребенка на руки.
– Дома еще получишь, – мстительно говорит ей мальчик в футбольной форме.
За ужином Румия рассказывает все Тимуру: о девочке, мальчике и большой женщине на балконе.
– Не вмешивайся, – говорит Тимур, добавляя в суп соль. – У них свои порядки, ты ничего не изменишь.
– И завтра эту девочку будет бить муж.
– Никто не знает. Может, она только станет сильнее, превратится в большую женщину и будет всеми командовать, – у Тимура явно хорошее настроение, и он не намерен его портить. – Вкусный суп, только чуть больше соли́, ладно?
Он через стол целует Румию в щеку и рассказывает, как сегодня его похвалил начальник. А у нее не выходят из головы та девочка и ее грустный взгляд.
– Тебе неинтересно? – спрашивает Тимур.
– Прости, я задумалась. Ты молодец, не зря столько сидел над проектом.
– Да, представляешь, все получилось даже лучше, чем думали!
– Хорошо! А я ходила в две школы сегодня.
– Опять? Мы же вроде решили, что в государственную не пойдешь.
– В частный центр тоже заходила, но там не мой профиль. С малышами играть, рисовать, лепить. Нагрузка небольшая – три часа в день.
– То что надо. Отработала – и все, зато и ужин успеешь приготовить, и дома прибраться. А если с утра до вечера в школе пахать, будешь уставать. Ты же сама жаловалась, что система не дает работать творчески. А в центре классно – поиграла, ни контрольных, ни оценок, ни экзаменов, дети маленькие, не огрызаются, не спорят.
– Мне неинтересно, Тимур. И вообще, я хочу быть дизайнером.
– Я думал, тебе нравятся дети.
– А при чем тут это?
– Ну не знаю, по мне, работать в центре очень удобно. И это ближе к творчеству.
– Ну да, с одной стороны. И ездить не надо.
– Вот! Знаешь, сколько я времени в пробках теряю!
– Но зарплата меньше, чем в школе.
– Насчет денег не беспокойся, мне обещали прибавку.
– Хорошо. Я подумаю.
Румия убирает со стола тарелки и готовит чай. Пока Тимур принимает ванну, она открывает альбом. Девочка-подросток на вчерашнем рисунке выглядит поникшей.
Темнеет в Алматы непривычно рано – говорят, из-за гор. В Актобе в это время еще светло. Тимур, идя с работы, обычно берет напрокат кассеты. Он любит боевики, Румия – что-нибудь романтическое. Чтобы никому не было обидно, три дня они смотрят боевики, три дня – мелодрамы, по воскресеньям – комедии. Тимур во время душевных терзаний героев поначалу мужественно сидит рядом, потом засыпает. Румия заметила, что он не выносит истеричных женщин даже в кино, а она не может смотреть сцены насилия. Когда на экране разыгрывается скандал, Румия делает звук потише, а если предчувствует страшное, выходит в кухню попить воды.
Сегодня вторник, смотрят «Призрак».
– Тебе понравится, – сказал Тимур, когда принес кассету.
Фильм и вправду хороший. Когда герой Патрика Суэйзи навсегда уходит, Румия вытирает украдкой слезы. Тимур обнимает ее и привлекает к себе:
– Пойдем.
В спальне она чувствует в темноте его кожу, колючую щеку на своей щеке, большие теплые руки. Ей приятны его объятия: они окутывают ее дрожащее тело, как кашемировый шарф. Не стучит сердце от страсти, нет мурашек, не хочется танцевать, зато слышен каждый его выдох и вдох. Она растворяется, как холодные сливки в горячем чае. В этот момент есть только он, а ее нет. Нет ее сухих губ, зажмуренных глаз, сомкнутых на его спине рук. Вся она – только в мыслях. Почему он никогда не говорит, что любит? И не спрашивает, любит ли она его. А если спросит, что она ему ответит?
Когда все кончено, Румия тихонько встает, идет в ванную, потом долго лежит на кровати без сна. Слушает, как он спит. Трогает свой живот, холодный, как у лягушки. Нюхает пальцы – они ничем не пахнут.