Мама стала ходить, по-утиному переваливаясь с боку на бок. Ее расплывшееся лицо с пигментными пятнами напоминало бумажный портрет, на который попала вода. Живот стал таким огромным, что с ним приходилось считаться: за обедом она отставляла стул подальше и медленно усаживалась. От сидения в ларьке на неудобном табурете быстро уставала спина и отекали ноги.
За завтраком мама высказала папе:
– Ларек полдня закрыт. Румие надо учиться, а я себя плохо чувствую. Где ты все время ходишь?
– По делам.
Папа, не поднимая глаз, нехотя ковырялся в каше.
Когда он вышел, мама расплакалась.
Румия вчера слышала, как она сказала абике:
– Наверное, в нашем роду так и не будет счастливых женщин. Сколько нам еще искупать свой грех?
Абика, увидев в проходе Румию, поджала губы и промолчала.
Когда после школы Румия сидела в ларьке, в окошко снова заглянул Бека.
– Две бутылки дай.
– Нету, – сказала Румия, наученная папой. – Водку продает только отец, он будет вечером.
– Э, пигалица, ты чё, не слышала? – в ушах зазвенело от его голоса.
– Видите, ничего нет! – она повертела головой по ларьку.
Бека ударил сбоку окошка, зазвенели бутылки.
– Пива тогда дай.
– Деньги вперед.
– Чё?
Послышался звук снизу – видимо, он пнул ларек, – и Румия закрыла лицо руками. Ей казалось, что ларек развалится, как теремок из сказки.
– Лан, не гони, – сказали сбоку. – Пошли, чё к девчонке пристал.
Бека, матерясь, отошел. Румия подождала, с колотящимся сердцем выглянула в дверь и увидела их с Юркой спины. Она быстро закрыла замок и пошла домой.
– Я не буду больше торговать, – сказала она отцу вечером. – Бека опять приходил, я боюсь.
Папа ничего не ответил и вышел.
Крики родителей были слышны уже от калитки. Румия, придя из школы, помедлила, почистила палкой подошву сапог, протерла голенища тряпкой, заглянула на веранду. Услышав мамины рыдания, хотела тихонько притворить дверь и уйти к абике, но заметила ее старенькие галоши – значит, она тоже здесь. Вздохнув, Румия вошла.
– Я думала, забеременею, ты будешь лучше ко мне относиться! – кричала в кухне мама. Увидев Румию, на мгновение замолчала – и зарыдала снова.
Папа сидел за столом, опустив голову. Абикин взгляд метался. Она взяла полотенце, вытерла со лба пот и сказала маме:
– Болды, Айсулу, хватит. Может, Камшат наговаривает!
– Но он ведь не отрицает! – обессиленно произнесла мама. – Румия, иди к себе.
Румия отошла, чтобы ее не видели, но осталась в прихожей.
– Все, Ермек, я устала, – мама всхлипнула. – Это же позорище, что уже на ларьке про твои похождения пишут. Я этого не потерплю! Если хочешь, уходи к своей Светке.
– Не глупи, Айсулуш. Обещаю, больше этого не повторится.
– Ты сколько уже обещал! Ох, дура я, думала, осчастливлю тебя сыном, надо было сделать аборт!
– Не говори так!
Послышался звук открываемого ящика, а следом испуганный вскрик абики:
– Убери нож!
У Румии застучало сердце, и она дернулась в сторону кухни. Застыв на пороге, увидела нож в руках мамы.
– Да что ты, – раздраженно сказала мама абике. – Порежу хлеб, меня от голода мутит.
Она взяла белый хлеб, отрезала корку и стала жевать, прикрыв глаза. Абика налила из крана воды, подала маме. Та сделала глоток и отставила стакан.
– Поехали! – решительно сказала она папе.
– Куда? – всплеснула руками абика.
– Мы поедем к Светке, Ермек, и ты при нас обеих скажешь, что бросаешь ее.
– Ты с ума сошла? Зачем? Я же тебе пообещал, – папа привстал.
– Тогда поехали к Кусаиновым, они нам должны, пусть отдают.
– Зачем тебе это сейчас? – недоуменно спросил папа.
– Я не могу просто сидеть, надо что-то делать! – закричала мама, и он тяжело вздохнул.
– Хорошо, поехали.
Румия смотрела в окно, как они сели в машину, как папа просигналил теленку, чтобы ушел с дороги. «Ауди» резко дернулась и поехала. По стеклу затарабанил дождь.
– Вот куда в такую погоду? – прошептала абика. – Переодевайся, будем обедать.