К сестре Тимура Лауре Румия съехала к концу третьей четверти. Она согласилась сделать это давно, но каждый раз что-то мешало: в октябре к Лауре приезжала тетя, под Новый год затопило квартиру, а в феврале, когда они договорились перевезти вещи, Айка заболела бронхитом и Румия осталась ей помогать.
В комнате общежития было холодно, окна продувало. Айка лежала на матрасе и надрывно кашляла. Румия напоила ее пектусином с грудным чаем и сделала массаж, стуча ребрами ладоней по спине, пока Айка прерывисто произносила, как научила терапевт:
– И-и-и-и-и.
Накормив Айку лапшой, Румия начала собираться. Одежды было немного: джинсы, несколько блузок, костюм и юбка для школы, подаренные Мадиной остроносые туфли на выход. Еще была шерстяная кофта на пуговицах, которую девчонки называли бабушкиной: она носила ее, потому что в школе тоже было прохладно. Бóльшую часть вещей составляли тетради и книги, сложенные в картонные коробки.
– Почему ты уходишь? – в который раз спросила Айка.
– Ну я ж говорила: там близко к школе, не ездить, своя комната, смогу готовиться к занятиям…
– Ты меня совсем забудешь.
– Брось, в Оренбурге за пять лет не забыла.
– Этот Тимур мне не нравится! Он как паук, хочет тебя захватить, чтобы ты была только его!
– Угу, – кивнула Румия, не желая продолжать разговор. – Еще вонзит в меня когти и выпьет кровь.
– Правда, я когда смотрю на его руки, они как лапы у паука. И вечно тебя караулит.
– С чего ты взяла? Хватит придумывать, – Румия пыталась застегнуть заевший замок.
– А почему он с нами тогда не общается? Я понимаю, хотите побыть наедине, но можно же хоть иногда выпить чаю вместе или сходить в кино?
– Ему не нравятся шумные компании. Да и мне тоже. Айк, не ревнуй. Я же люблю тебя!
– Больше, чем его?
Румия не смогла сдержать смех, глядя на по-детски надутые губы и обиженные круглые глаза. Айка сильно закашлялась, словно нарочно, чтобы показать, как она страдает. Налила в стеклянный стакан чай, выпила.
– Айк, ну я же не ревную тебя к этому Самату! – Румия надула щеки, закатила глаза и изобразила важный вид. – Хотя он меня тоже бесит. Акиматовский[132], что ты прям. С ним ты можешь по три дня пропадать и про меня даже не вспоминаешь!
Айка сморщила нос.
– Да я с ним все, похавалась[133]. Кстати, Азамату тоже не нравится, что ты с Тимуром.
– Вы что, с ним общаетесь? – Румия дернула замок, который все никак не хотел застегиваться. – Слушай, давай я буду сама решать, с кем мне быть. Единственное, за что я переживаю, так это за то, что оставляю тебя здесь. Но ведь ты сама не хочешь переезжать в другое место!
Она поволокла сумку к порогу.
– Ты забыла косметичку на подоконнике, – холодно сказала Айка.
Румия вернулась и, прихватив косметичку, потянулась поцеловать Айку.
– Пока, – буркнула та и отвернулась.
– Дверь закрой за мной, – тихо сказала Румия.
Тимур ждал на лестнице. Взяв сумку, потащил ее вниз. Такси стояло у подъезда.
Когда они сели сзади, Тимур поправил Румие шапку:
– Съехала.
Заглянул в глаза:
– Как настроение?
– Все хорошо, – соврала Румия.
Хоть она и решила не обращать внимания на стенания Айки, все равно было неприятно расставаться с ней так.
– Вот увидишь, тебе там понравится, – он взял ее руку в свою.
Лаура, смешливая, небольшого роста, как и Румия, с хвостиком на затылке, напоминала белочку. То ли из-за крупных зубов, не подходящих ее маленькому лицу, то ли потому, что постоянно мельтешила, словно прыгала по веткам. Сегодня она надела штаны в обтяжку и короткую черную маечку с золотыми буквами «London – Paris», из-под которой выглядывал пупок с колечком.
– Не смотри так, Тимур, – хохотнула она. – Мне не холодно!
И обратилась к Румие:
– Как ты терпишь такого зануду? Вечно я ему одета не так, а вчера сделал замечание, что пью несвежий чай. Каждый день, видите ли, нужно заваривать новый.
– Я даже слова тебе сегодня не сказал, – миролюбиво произнес Тимур, поставил сумку и кивнул Румие. – Я на работу, заеду вечером, – он поцеловал обеих в щеки и ушел.
– Насчет Тимки я шучу, он самый лучший из моих двоюродных братьев, – сказала Лаура и стала показывать квартиру. – Комнаты паровозиком, смежные. Вот тут зал, здесь будешь жить ты. Она больше, между прочим. А здесь – я, – она показала на вторую комнату.
Румия огляделась. Когда-то роскошные обои с золотистым узором выцвели, но выглядели вполне прилично, особенно после ободранных стен общаги. Диван был разложен, на нем валялись теплое одеяло и подушка. На темно-коричневой тумбочке стоял горшок с засохшим цветком. В центре и внизу двустворчатого шкафа, сверху заваленного коробками, было много пустых полок. Не сказать, чтобы здесь было очень уютно, но, главное, никакого неприятного запаха.
– Располагайся, – сказала Лаура и стала с любопытством разглядывать все, что Румия доставала из сумки.
Когда на диване оказался мягкий игрушечный пингвиненок – подарок Айки, Лаура умилилась:
– Какая прелесть! Можно потрогать?
Румия кивнула. Лаура уткнулась носом в его брюшко.
– А ты мне нравишься. Давно хотела, чтобы Тимур нашел такую. Даже не знаю, были ли у него до тебя девчонки, прикинь? Он у нас такой, осторожный. Но зато и проблем с ним нет. Явно не в мамашку, – она постучала указательным пальцем по виску.
Румия вскинула голову. Лаура смутилась и воскликнула:
– Подушка с сердечком! Только не говори, что это Тимур подарил. Серьезно, он? Вот не думала! Он становится романтичным, ты на него хорошо влияешь!
Когда Румия подняла коробку, дно порвалось, и из нее посыпались тетради.
– Ой, а что это? – Лаура показала на раскрывшийся альбом с эскизами платьев. – Можно?
– Да, я иногда рисую.
– Какие прикольные! Ты модельер!
– Ну, до модельера мне еще далеко, – Румия собрала разлетевшиеся бумаги и сложила их в полку.
– Правда, я бы вот такое платье хотела. Ты училась в художке?
– Нет, самоучка.
Развесив одежду на плечики, Румия стала раскладывать книги. Ей хотелось узнать больше про мать Тимура.
– А как вы родственники? – начала она издалека.
– Его мать – сестренка моего отца.
Лаура помедлила и посмотрела на Румию, прищурившись.
– Не скажешь ему? А то обидится.
– О чем?
– Отец всегда расстраивается, когда о ней вспоминает. Говорит, она красивая была и даже умная, а потом пошла по кривой дорожке.
– Это как? – Румия выронила книгу, подняла ее и положила на полку.
– Она была проводницей, моталась туда-сюда, а Тимура воспитывала Батимá татé[134], наша тетя. Мать привозила ему крутые шмотки, ну понятно, откупалась. А потом совсем исчезла. Мой отец ее искал, все связи подключил. Оказывается, она за араба замуж вышла и умотала. Сказала: я начала новую жизнь и больше ко мне не лезьте.
– Ужас, – выдохнула Румия и достала из пакета туфли. – И она совсем не общается с Тимуром?
– Да, он замкнулся тогда, но потом вроде отошел. Можно?
Лаура приложила туфлю к своей ступне. Румия проверила все отделения сумки и, убедившись, что она пуста, положила ее в один из ящиков.
– Сколько ему было лет, когда она уехала?
– Двенадцать.
– А где его отец?
– Ладно, давай не все сразу, а? Кажется, он их бросил, но я точно не знаю. Давай лучше чаю попьем.
Ночью Румия лежала в мягкой постели, пахнущей порошком и свежестью, и думала о том, что рассказала Лаура. Так вот почему Тимур так мало говорит о своей семье! И как можно оставить своего ребенка? В солнечном сплетении возникла жалость, смешанная с обидой. Румия почувствовала вкус горечи, какой бывает, если в рыбе лопается желчный пузырь и все остальное горчит, как потом ни мой. Ощущение было нестерпимо знакомым, как будто это ее бросили и забыли. Затем откуда-то всплыл тошнотворный вкус вины, словно она была той матерью, что отказалась от сына.