На весенних каникулах мама снова разрешила Румие торговать в ларьке. Она теперь быстро уставала и виновато поругивала себя, держась за поясницу, обмотанную широким шерстяным шарфом:
– Совсем разленилась, все время лежать хочется. М-да, уже не двадцать пять… Посидишь за меня, Руми?
Румия кивала: ей нравилось отсчитывать сдачу, объяснять покупателям, какой сок вкуснее и какая жвачка не портит зубы, если верить рекламе. Только побаивалась пьяных – но они обычно появлялись ближе к вечеру, когда ее сменял папа. Днем он ездил за товаром или куда-то уходил.
Писать на ларьке гадости перестали после той ночи, когда они пытались поймать хулигана. Румия не стала ничего рассказывать маме, чтобы та лишний раз не тревожилась и не читала нотации.
– Только не забудь, газировка подорожала, – напомнила вслед мама, когда она выбежала из дома в тот день.
Румия кивнула. На улице улыбнулась солнцу и вошла в ларек. Здесь стояли дежурные валенки, чтобы не замерзли ноги, а на гвоздике висела безрукавка из овчины. Румия накинула ее поверх куртки, села на табурет с толстой корпешкой. Переписала ценник на газировке.
Первой в окошко заглянула Уркия́ апай. Она жила через три дома; муж ее, забулдыга, заболел и умер. Уркия апай плакала на его похоронах и говорила, что, когда он пил, она всегда желала, чтоб он сдох под забором, а когда он слег, то сразу присмирел и все время молчал.
– Как чужие стали, – всхлипывала она. – Я иногда думала, да лучше бы пил. Он хоть и таскал из дома вещи, но потом так плакал и называл меня Уркиюша, когда с похмелья просил рассол. А я его проклинала. Может, он из-за меня заболел?
– Ты ж не специально, – утешали ее женщины. – Такая судьба.
Она морщила маленькое красное лицо и громко сморкалась в носовой платок. Румие хотелось тогда уйти с поминок, но абика велела помогать накрывать на стол – соседи же: у нас что случится, завтра и нас выручат. Абика всегда так говорила – и когда мама злилась на выходки тети Даши, и когда папа хотел поругаться с дядей Гафуром, мужем Камшат апай – он пробил ручей во льду так, чтобы поток воды прошел мимо его дома и затопил их двор.
– Соседей, как и родню, не выбирают, – говорила абика, хотя сама недолюбливала многих.
– Сахар привезли? – спросила Уркия апай, просунув в ларек свое по-прежнему красное лицо, словно плакала с того дня, как умер ее муж.
– К вечеру будет, папа поехал в город, – ответила Румия.
Уркия апай жалобно хлюпнула носом.
– А дома нету? Хотя бы стакан? Собралась пирог печь, көңіл айтуға[130] родственники из Кандыагаша едут.
– Наверное, есть, у мамы спросите.
Уркия апай отошла, но тут же вернулась:
– Ой, дрожжи забыла!
– Одну пачку? – Румия протянула упаковку.
– Ага, пока хватит. Запиши, деньги будут – отдам.
Румия открыла журнал и напротив имени Уркии апай поставила плюс и сумму. Цифры вычеркивались по мере того, как должники расплачивались, и появлялись снова. Папа грозился больше никому не отпускать под запись, но тогда торговля бы встала. Кроме того, многих он жалел: бабу Стасю, чьи дети уехали и не давали о себе знать, – она возвращала долг в тот же день, как получала пенсию; женщину со странной улыбкой и в резиновых сапогах в любую погоду, которую дети дразнили «Жаркынайка-тарантайка» – у нее было пятеро детей от разных мужчин и никакого дохода; старого пьянчужку Ерему, умелого плотника, пропившего все свои инструменты. Мама выговаривала, что у них не собес, а папа напоминал абикины слова: «Если что случится, кто нам поможет? Родственников мало, и они далеко, только односельчане и придут».
Подошел Юрка из десятого класса. Широкоплечий, со светлой челкой, он ходил в компании с Бекой, одним из братьев Мары. Когда почти двухметровый Бека и двое парней позади него – Юрка и Тарзан – шли по школьному коридору, все жались к стенам, стараясь не попасться им на глаза. Бека мог обматерить, толкнуть, ударить. Однажды поднял пятиклассника за ноги и тряхнул так, что из карманов мальчишки посыпалась мелочь. Бека отпустил его, тот грохнулся на пол, вскочил, а Бека вдогонку пнул его под зад и загоготал. После девятого класса его чуть не посадили за драку, но выпустили – Тарзан взял всю вину на себя, и его отправили в колонию. Юрке повезло, в ночь, когда все случилось, он заболел и не пошел с ними. Мать его умерла, отец был неизвестен. Камшат апай, которая все обо всех знала, рассказывала, что живет он продажей пойманной рыбы. Без Беки никто бы не назвал его хулиганом: улыбка не сходила с Юркиного лица, точно его треснули по голове в момент, когда он улыбался. Дети в школе пугали друг друга, что нельзя косить глазами даже в шутку: если вдруг кто-то в это время стукнет по макушке, навсегда останешься косым.
Юрка попросил «Приму» и заплатил, зная, что здесь ему в долг не дадут. С парней родители всегда требовали рассчитываться сразу: кто ее знает, эту молодежь, сегодня здесь, завтра там, ищи ветра в поле. Это не Уркия, которая в жизни из поселка выехала два раза: в загс, регистрироваться с мужем, и в райбольницу, когда один из ее сыновей едва не умер от коклюша.
После обеда в ларек заглядывали: дядя Андрей – седой, сильно кашляющий водитель водовозки; обесцвеченная Лязка – она работала кем-то в Актобе, приезжала в джинсах и темных очках и, в отличие от других поселковских девчонок, курила, не скрываясь, днем на улице; Исатай – мама не любила его за длинный язык и россказни, что он якобы дружит с рэкетирами. Несколько раз Исатай намекал, что мог бы их крышевать, пока папа не послал его к черту.
Румия пересчитала выручку и осталась довольна. Обычно мама разрешала в конце дня брать пачку жвачки, шоколадку, иногда газировку, которую они потом делили с Айкой.
Когда Румия собралась домой, в окошке показалось лицо Беки.
– Слышь, пару бутылок дай, – он шепелявил и выплевывал сквозь большие губы слова, как шелуху от семечек.
– Что дать? Газировку, колу?
– Бухло.
Румия повернулась к стене, где было несколько видов водки.
– Эту? – показала она на самую дешевую.
– Валяй. Две.
Румия взяла в руки бутылки и стала ждать, когда Бека рассчитается. Тот сунул в окошко волосатую руку и высыпал на прилавок мелочь. Румия принялась считать, отделяя монетки.
– Давай! – скомандовал Бека.
– Подождите! – дрогнувшим голосом ответила Румия. – Здесь не хватает.
– Э, ты чё, нюх потеряла? Потом занесу!
Румия вжалась в стул и протянула бутылки.
– Я запишу вас в журнал, – тихо сказала она, когда волосатая рука утащила водку.
Оттопыренные губы Беки чмокнули воздух, и Румия невольно вытерла рот, как будто его обслюнявили. Острым от злости почерком записала: «Бека – 100 тенге».
Послышался звук машины: приехал папа на подержанной «Ауди», купленной с рук в рассрочку.
– Пап, – Румия выскочила из ларька и показала на уходящего Беку. – Он две бутылки водки забрал, а заплатил меньше.
Папа выругался, отвернулся и стал разгружать мешки. Закончив, сказал:
– Пойдем домой. Тебе надо пообедать – и в школу.
Румия теперь училась во вторую смену, и сегодня был первый день последней четверти. На кухне закипал чай, пахло жареным. Абика, вытянув ноги, сидела на узком диванчике. Она попросила Румию выключить чайник и показала папе на полную тарелку картошки с мясом:
– Айсулу опять тошнит, ничего не ест.
Папа сходил в спальню и быстро вернулся. Сел за стол, уткнувшись в газету, нахмурился.
– В городе за ночь два комка[131] сожгли.
Абика покачала головой:
– Что за люди!
Румия, наскоро пообедав, переоделась, коснулась губами их щек: папиной небрито-колючей и абикиной морщинистой, – взяла рюкзак и вышла.
Айка стояла возле своего дома и издали махала рукой. Они, вытянув губы в трубочку, поцеловались, как делали все старшеклассницы. Айка стала рассказывать последние новости: Маринка из девятого «А» начала ходить с Ерланом, Мара ездил в город, подрался и получил синяк, а новенькую Гульнарку хотят исключить – говорят, это она украла у физички часы.
Подходя к школе, Румия издали увидела Мару, подпиравшего дверь.
– Опять стоит, – с досадой сказала она.
– Делаем лицо кирпичом и проходим мимо, – ответила Айка.
Но Мара уже поджидал их с кривой ухмылкой, по обыкновению выставив руку в проходе.
– Слушай, тебе не надоело? – спросила Румия. – Дай пройти!
– Поцелуешь – пущу!
Румия фыркнула.
– Мало тебе фингала? – сказала Айка.
– А ты, толстуха, шагай! – лицо Мары скривилось.
Румия почувствовала такую злость, что ей захотелось вцепиться в эту наглую рожу и расцарапать щеки.
Мара чмокнул воздух, совсем как Бека, и подвинулся.
Румия осмелела и, пройдя, обернулась назад:
– Такой же идиот, как твой брат!
– Чё?
– Пошли, – дернула ее Айка.
– Не-е, стой, – Мара схватил Румию за руку. – Чё мой брат? Он до тебя докапывался?
– Нет. Но он не заплатил как положено.
Айка тянула Румию, но Мара держал ее крепко, глядя в глаза близко-близко. Она чувствовала его дыхание с резким запахом сигарет и мятной жвачки.
– Сколько?
– Сто тенге.
– Я с ним разберусь.
– Да ты трус! Сбежал от нас тогда и больше не пишешь.
– Ты о чем?
Он приблизился к ней. Его ноздри расширились, у Румии в висках застучали барабанные палочки. Лицо налилось тяжестью. Она попыталась отодвинуться, но Мара сжал ее пальцы.
– Что встали в проходе? – произнес мужской голос сзади. Мара быстро отдернул руку.
Они юркнули в школу вслед за учителем физкультуры. В раздевалке Румия присела на деревянную подставку. Кололо в боку, стучало сердце, как после бега на физкультуре.
– Я поняла! – заговорила Айка. – Он влюбился, поэтому вечно лезет. Я видела, как он на тебя смотрел. Другие пишут записки на бумаге, а он – на ларьке. Придурок, нет бы писать «Я тебя люблю».
Румия с шумом выдохнула.
– Этого только не хватало.
На следующий день Мара принес деньги – и с этого дня преследовал Румию везде. Оказывался рядом в очереди в столовой и оттеснял других мальчишек, чтобы она взяла тарелку с пюре и котлетой. Наклонялся над краном с водой и начинал пить, когда она умывалась. Забирал у нее мяч на баскетболе и дразнил, не отдавая его.
Однажды после уроков Айка ушла в уборную, а Румия, засидевшись с учебником, не заметила, как осталась в классе наедине с Марой.
– Пошли сегодня вместе в кино, – сказал он, нависнув над ней.
– Отойди, – она почувствовала, как напряглось все ее тело.
– Чё я, рылом не вышел? – его глаза сузились, он схватил ее и поцеловал в губы.
– Придурок! – процедила Румия, утирая лицо рукавом.
Он засмеялся:
– Все равно будешь моей!
Она выбежала из класса, Мара – за ней. В коридоре стоял Азамат. Он поглядел на них и нахмурился:
– Ты опять ее достаешь?
– Я с ней целовался! – крикнул Мара и побежал к лестнице.
Румию охватил жуткий стыд. Щеки горели, она отвернулась к стене и сжала кулаки.
– Ненавижу, – прошептала она.
Азамат погнался за Марой.
Перед сном она долго чистила зубы. В спальне укрылась с головой одеялом, чтобы не слышать ругани родителей. Она снова и снова чувствовала на губах омерзительный поцелуй Мары и видела расстроенные глаза Азамата.
Ночью ее хватало большое дерево и царапало колючими ветками. Раздирало в кровь лицо, руки, грудь – она была раздетой, одноклассники показывали на нее пальцами и смеялись. Когда Румия проснулась, ей не хватало воздуха. Она пыталась встать, но ноги будто намертво приклеились к кровати. Сбоку над ней кто-то дышал, и она узнала сигаретно-мятный запах. Она вырывалась, но темное пятно держало ее и наваливалось.
– Па-па! – пыталась крикнуть Румия, но губы не слушались, будто выпачканные чем-то липким.
За окном блеснул свет машины, темное и тяжелое рассеялось, и Румия смогла встать. Еле дошла до родительской спальни и упала.
– Доча! – вскрикнула мама.
Румия почувствовала холодную мокрую ткань на лице и руки, поднимающие ее с пола.
– Фух, ты очнулась? – мама погладила ее по волосам. – Ложись со мной.
Она откинула одеяло, и Румия опустилась в теплую байковую постель. Мама легла рядом. Румия прижалась к ее груди, но, вспомнив про живот, отодвинулась.
– Что с тобой? – мама поцеловала ее в висок.
– Плохой сон. А где папа?
– Он попозже придет, – мамин голос был грустным и теплым одновременно.
Румия ткнулась ей в шею и вздохнула.
Мама взяла ее руку:
– Хочешь потрогать, как он пинается?
– Да, – прошептала Румия.
Мама положила ее ладонь на большой упругий живот.
Румия почувствовала, как под пальцами выпятился бугорок, потолкался и исчез, потом появился чуть дальше и толкнул с большей силой.
Они тихо засмеялись.
– А ты его любишь? – Румия еле слышала себя.
– Конечно! – мамин голос был совсем не грустным. – И тебя люблю.
Румия шмыгнула носом, вытерла глаза о край пододеяльника и крепко заснула.