Сочинения Румии по литературе зачитывали перед всем классом. «Какие метафоры!» – восклицала Динара Аманжоловна, ставя в дневник большую пятерку сразу на две клетки, так что следующей оценке приходилось ютиться сбоку. Румия и вправду видела все картинками. Мамино настроение – похожим на легкую ажурную паутинку[92] из козьего пуха, когда папа обнимал ее и называл Айсулушей. Если от папы несло спиртным, ее голос становился острым и металлическим, как игла швейной машинки, пронзающая ткань. А когда он долго не возвращался домой, мама казалась обмякшей и выцветшей, как спрятанная на антресолях старая вязаная кофта, которую жалко выбросить: может, сгодится на пряжу.
Мама преподавала литературу в старших классах. Раньше Румия читала ей сочинения вслух, и мама всегда находила, к чему придраться:
– Здесь ты не так сформулировала. И не надо в каждое предложение вставлять «потому что»! Ну кто так пишет?!
После пятого класса Румия перестала показывать ей свои тексты.
Когда-то давно – это осталось только на фотографиях – мама ходила в ярких платьях, распускала длинные волосы, пела песни и смеялась во весь рот. Почему же теперь она носила блеклые блузки, тупоносые туфли-тапки, химию на голове, которая прибавляла ей десять лет, и просила выключать музыку?
Румия еще маленькой мечтала красиво одеваться. В садике они с Айкой решили, что, когда вырастут, будут работать в магазине.
– Тогда все модные платья сможем взять себе! – говорила Айка.
– И игрушки! – добавляла Румия.
– Ну зачем нам игрушки, мы же будем взрослыми!
Когда мама услышала это, то отчитала их учительским тоном:
– Глупышки! Никому не дают вещи бесплатно.
– Тогда будем шить наряды сами, как тетя Мадина!
– В продавщицы и швеи идут только троечницы!
– А разве тетя Мадина была троечницей?
– Нет, но она никогда не училась серьезно.
Румия после этого захотела в балерины, но маме решила не говорить. Да и где учиться балету в поселке?
В школе с мамой лучше было встречаться реже. Спеша в учительскую с журналом под мышкой, она окидывала Румию строгим взглядом и всегда подмечала, что поправить – распустившийся бантик, лямку от школьного фартука, челку, которая лезла в глаза: «Где твои невидимки? Опять потеряла!» А однажды сказала при мальчиках: «Румия, подтяни колготки!» Это был кошмар.
В мае в школьном саду зацвела сирень. Из города приехал фотограф в узких джинсах, выстроил шестой класс на ярком весеннем солнце и велел не щуриться. Румия пыталась раскрыть глаза, чтобы не выглядели на снимках щелочками, а они слезились и моргали в самый ненужный момент.
Потом их фотографировали по одному, некоторых по двое. За это нужно было платить отдельно. Айка сразу сказала, что у нее денег нет, и пошла искать пятилепестковые цветки в сирени, чтобы загадать желание. Румия представила, что мама снова расстроится или пошлет за деньгами к абике, поэтому сказала классной, что и ей не нужны фотографии.
Родители накануне снова ругались.
– Зарплату не приносишь, а на курево и водку тратишь! – кричала мама.
Папа возмущенно оправдывался:
– Я что, виноват?! Везде по стране так! Совхозы и предприятия разваливаются!
– Ты ж говорил, Союза не будет, хорошо заживем, – съязвила мама.
– Заживем, – уверенно сказал папа. – Просто на это нужно время.
– А пока оно придет, чем мы будем кормиться?
– Тут Казахстан стал независимым, а ты о таких мелочах.
– Хорошо, если это для тебя мелочи, завтра я не приготовлю ужин – и ешь свои новости!
Ее голос отдавал горечью, как мышьяк во временной пломбе.
Папа махнул рукой и вышел.
Поворачивая после школы на свою улицу, Румия услышала шум и увидела большую грузовую машину, как в американских фильмах. Несколько мужчин загоняли в фургон коров и телят. Те горестно мычали, а люди стояли опустив головы. Только баба Нина кричала:
– Да что же это такое! За бесценок забрали!
– Отойдите, – грубо сказал здоровенный водитель и защелкнул замок на кузове.
Машина тронулась, люди, тихо переговариваясь, разбрелись по домам.
Вечером в гости зашла мамина бывшая однокурсница, которая теперь жила в Актобе, тетя Гуля. Родители говорили о заразной болезни, из-за которой увезли скот.
– Странно все это, – рассуждал папа. – Никаких признаков, раз, проверка, и у всех коров бруцеллез! Уж слишком быстро сработали. Вчера обнаружили, сегодня уже приехали машины из города, скупили скот по дешевке. Где гарантия, что это мясо завтра не будут продавать на колхозке[93]? Я уверен, что это сговор.
– Как же людям жить? – воскликнула мама, наливая чай тете Гуле. – Ни денег, ни молока своего, ни мяса! Как хорошо, что мы осенью все поголовье продали. Сено дорогое, держать невыгодно, да и скот часто стал пропадать.
– Давайте переведем тему! – сказала тетя Гуля, откусывая пирожное, которое сама же и привезла. – Село умирает. А вот в городе, если есть хватка, не пропадешь!
Когда она похвасталась, что таскает из кондитерской муку и сахар, мама охнула:
– А если поймают?
– Это ты у нас вечная комсомолка, Айсулу! Надо же знать, с кем договариваться!
Папа рассказал, как какой-то бизнесмен в соседнем поселке построил завод по производству растительного масла. Там рабочие тоже по ночам воровали бутылки и выбрасывали их за забор. Выходя утром, забирали домой. Однажды вышли – бутылок нет. То же повторилось на следующий день и на третий. На четвертый поймали бабулю, которая увозила масло на тачке. Та сказала, что думала, бутылки падают с неба. Теперь они с ней делятся, чтобы не сдала их директору.
Папа с тетей Гулей смеялись, а мама нервничала. Румия знала, что, когда гостья уйдет, мама снова скажет, что он шутит невпопад. Хотя из всех взрослых интересно было слушать как раз папу.
– Хочешь, я и тебя к нам устрою, Айсулу? – предложила тетя Гуля. – По крайней мере, всегда с продуктами будете, – она красноречиво посмотрела на стол, где стояли макароны, соленые огурцы, хлеб и вазочка с засохшим печеньем, которое никто не ел: его доставали для гостей, а потом накрывали салфеткой.
– Ни за что! – сказала мама. – Я из школы не уйду.
– Ну и сиди! – усмехнулась тетя Гуля. – Думаешь, самая умная? Да ты в колхозницу превратилась! Выглядишь старше своих лет, руки смотри какие! И разговариваешь как продавщица.
Мама покраснела, заморгала, оглянулась на папу, ища защиты. Он нахмурился, но промолчал. Румия отодвинула чай, пошла к себе и из прихожей показала язык тете Гуле – так, чтобы никто не увидел.
В июне папу сократили. В тот день он пришел домой поздно и подвыпившим.
– Новая метла метет по-новому, – объявил он, едва выговаривая слова.
Румия, не поняв, при чем тут метла, испугалась, что мама снова будет его ругать за неуместные шутки. Но та сидела растерянная. Налила себе кипяток, глотнула, обожглась, вскочила. Посмотрела полными слез глазами на папу:
– Что же будет?
– Поеду к Гульке, может, пристроит?
– Нет! – сказала мама. – Придумаем что-нибудь.
Вечером она рассказывала тете Даше:
– Гулька-то разведенная и давно положила глаз на моего Ермека.
– А тот и рад! – кивнула тетя Даша, грызя печеньку.
Румия представила, что она подавилась.
Папа теперь часто сидел в гараже с дядей Бериком. Мама посылала Румию следить, чтобы они не пили, и придумывала задания: попросить папу наточить карандаши или приделать ручку на крышку сковородки. Румие же нравилось сидеть рядом и слушать взрослые разговоры.
Дядя Берик сыпал идеями каждый день. Предлагал то собирать и сдавать цветмет, то воровать трубы на базе, подкупив сторожа, то возить в Россию муку и менять на сахар.
Папа каждое такое предложение встречал скептически.
– Так у нас денег же нет. А воровать – не хочу, я в таком пас.
– Ну и дурак! – злился дядя Берик. – Вот и сиди соси лапу, а я Газику предложу! Потом не приходи ко мне занимать деньги!
Папа посмеивался, зная, что через несколько минут дядя Берик остынет и спросит:
– Есть что?
В ответ он разводил руками или с довольным видом извлекал из-под старого кресла заначку. Рюмки стояли наготове, прикрытые тряпкой на случай, если нагрянет мама или тетя Даша. Дядя Берик почесывал нос и доставал из больших карманов спецовки кусок хлеба или огурец. Румия шла домой, зная, что сегодня снова будет скандал: как бы папа ни старался все скрыть и, тихо прокравшись в дом, сразу лечь спать, мама все равно учует алкогольный запах.
На кухне мама и тетя Даша, охая, обсуждали, что поселок пустеет. Уезжали целыми семьями. Орловы, Федюшкины и Савичевы купили дома в российских деревнях: в городе на их копейки разве что-нибудь путное возьмешь, усмехалась тетя Даша, опустошая вазочку. Шварцы и Беккеры готовили документы в Германию. Каирбековы собирались в Актобе, Байболатовы – под Алма-Ату[94].
– Это кто ж в школе останется? – переживала мама.
Говорили, только путейцы получают зарплату живыми деньгами. Мама ругала папу, что он не пошел на железную дорогу, когда ему предлагали.
– Ты ведь говорила, что они вечно в мазуте, и хотела, чтобы я работал в конторе, – оправдывался он.
В августе в Германию собрался и Санька Шнайдер, который вечно соперничал с Румией в математике: кто первым решал задачу, тому учительница ставила две пятерки. Санька всегда был аккуратно причесан и одет, не в пример другим пацанам в грязных штанах и мятых рубашках. Пару лет назад Айка потащила Румию на Старый Новый год ходить с толпой одноклассников по домам. Когда они с возгласами «Сеем, веем, посеваем!» зашли к родителям Саньки, его отец вместо карамелек, которые обычно раздавали детям, сунул каждому по шоколадной конфете. Мальчишки рассказывали, что семья Саньки справляет католическое Рождество, и заставляли его таскать им запеченные ножки курицы.
– А сарай у них какой, знаете? – говорил большеротый Баха. – Можно лежать на полу, как дома. Даже навозом не пахнет!
– Гонишь! – смеялись пацаны. – Может, их скот розами кезает[95]?
– Да чё вы не верите! – обижался тот. – Вот позовет меня Санька в Германию – будете завидовать.
Санька старательно учил немецкий и подтягивался на турнике, чтобы вырасти: кто-то сказал, что в Германии все высокие.
Айке он нравился. Она даже выучила несколько фраз по-немецки, и Санька похвалил ее произношение. Но когда он сказал, что никогда не вернется, она обозвала его предателем, подняла из лужи мяч и бросила прямо в него. Санька отряхнул испачканные штаны и обругал ее русским матом.