В то время как буржуазия готовилась к дворцовому перевороту во имя продолжения войны «до полной победы», рабочие и солдатские массы, чувствуя на себе всю тяжесть последствий войны, также поднимались для борьбы с самодержавием. Но их требования шли гораздо дальше умеренных «реформ», выдвинутых в программе прогрессивного блока. Буржуазия не без основания видела в этом признак скорого наступления революции, с которой у нее связывалась мысль о поражении в войне и гибели своей и династии. Поэтому ее не менее, чем царское правительство, пугало нарастающее с каждым днем революционное брожение в рабочей среде и в армии. Видный монархист В. Шульгин приводит об этом следующий весьма небезынтересный разговор с кадетом Шингаревым.

«Положение ухудшается с каждым днем, — с тревогой говорил ему Шингарев в начале января 1917 г., — мы идем к пропасти… Революция — это гибель, а мы идем к революции… С железными дорогами опять катастрофически плохо… В Петрограде уже серьезные заминки с продовольствием… Надо дотянуть до весны… Но я боюсь, что не дотянем».

«Надо дотянуть, — отвечал Шульгин. — Но как? Если даже наша безумная власть пойдет на уступки, если даже будет составлено правительство из этих самых людей доверия («ответственное министерство». — П. В.), то это не удовлетворит. Настроение уже перешагнуло через нашу голову, оно уже левее прогрессивного блока, страна уже слушает тех, кто левее, а не нас… Поздно».

Видя нарастание революции, буржуазия принимала все меры к возможному ее предупреждению. С одной стороны, она обращалась к рабочим с призывом к спокойствию, с другой — умоляла правительство пойти на уступки требованиям прогрессивного блока, чем, по ее мнению, только и можно было спасти положение. И даже когда с.-д. оборонцами, этим левым крылом буржуазной оппозиции, предполагалось провести 27 февраля выступление рабочих для поддержки Думы, т. е. того же самого прогрессивного блока, буржуазия так была этим напугана, что ее лидер Милюков поспешил опубликовать открытое письмо к рабочим Петрограда с горячим призывом отказаться от выступления, которое, по его терминологии, было не чем иным, как «коварным замыслом» врага.

В тот же день (10 февраля), когда Милюков уговаривал рабочих не выступать, председатель Гос. думы Родзянко в личной беседе с царем настойчиво пытался убедить его в опасности надвигающихся событий и в необходимости уступок.

«Ваше величдство, спасайте себя, — говорил Родзянко. — Мы накануне огромных событий, исхода которых предвидеть нельзя. То, что делает ваше правительство и вы сами, до такой степени раздражает население, что все возможно».

Уверенный в себе и в старые приемы подавления революции, «помазанник божий» отделывается от надоевшего ему Родзянко обычной своей фразой: «Бог даст — все устроится». — «Бог ничего не даст, — отвечал, волнуясь, набожный Родзянко. — Вы и ваше правительство все испортили — революция неминуема».

Демонстрация, назначенная на 27 февраля, так напугавшая буржуазию, не состоялась. Она не удалась не потому, что рабочие вняли призывам Милюкова, а потому, что это предприятие оборонцев встретило резкий отпор со стороны интернационалистских организаций, рассматривавших эту демонстрацию как поддержку требований Думы создания «ответственного министерства» и ведения войны «до полной победы». Эти требования уже не могли удовлетворить рабочих, и они не пошли за оборонцами. После этого революционное брожение стало с громадной силой увеличиваться и расти с каждым днем. К началу марта оно охватило буквально всех рабочих Петрограда, стихийно выливаясь в забастовки. 8 марта в Петрограде бастовали десятки тысяч рабочих. 10 марта их уже насчитывали сотни. С первых же дней движение приняло ярко выраженный политический характер.

* * *

Как только выяснилось, что движение приняло такие широкие размеры, буржуазия, в лице Гос. думы, и отдельные представители старого режима стали прилагать все усилия к тому, чтобы спасти положение.

Родзянко, а за ним бывший в. к. Михаил Александрович, председатель совета министров Голицын и другие посылают Николаю одну телеграмму за другой о серьезности положения и о необходимости, во имя спасения царизма, пойти на уступки образованием «ответственного министерства», чтобы положить конец начавшемуся движению.

На царя эти телеграммы не производят никакого впечатления — он с тихим упрямством отмахивается от назойливых советчиков. Своему брату Михаилу он пишет в ответ, что благодарит его за совет, но здесь же самоуверенно заявляет, что он сам знает, как ему следует поступить. В собственноручно написанной телеграмме на имя кн. Голицына он сообщал, что при создавшейся обстановке он не находит возможным производить какие-либо перемены в составе Совета министров и требует подавления революционного движения и бунта среди войск.

11 и 12 марта весь рабочий Петроград был уже на улицах, к движению присоединилась и армия. К вечеру 12 марта столица, за исключением градоначальства, адмиралтейства, Зимнего дворца и Петропавловской крепости, находилась в руках восставших. В этот же день организовался Петроградский Совет рабочих депутатов, и одновременно с ним возник Временный комитет Государственной думы. Но царь по-прежнему не разбирается в развернувшихся событиях, не понимает, что поставлен вопрос о его собственной голове. В ответ на настойчивые просьбы командующего войсками Петроградского военного округа ген. Хабалова о присылке помощи он отдает 11 марта приказ о подавлении движения, как будто дело идет о какой-то забастовке.

«Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай».

Но приказ Николая запоздал, столица уже находилась в руках восставших рабочих и солдат.

Буржуазия, став перед фактом свержения царизма, спешит захватить руководство революцией в свои руки. Важнейшей задачей для буржуазии становится вопрос о том, как бы задержать ход революции, как бы, пожертвовав Николаем, сохранить царизм.

14 марта происходит тайное совещание членов образовавшегося Временного к-та Гос. думы. Они все оказываются единодушными в своих заявлениях о том, что монархия должна быть сохранена и только Николай должен быть принесен в жертву для спасения России. Лидер октябристов А. Гучков так развивал это мнение: «Чрезвычайно важно, чтобы Николай II не был свергнут насильственно. Только его добровольное отречение в пользу сына или брата может обеспечить без больших потрясений прочное установление нового порядка. Добровольный отказ от престола Николая II — единственное средство спасти императорский режим и династию Романовых».

Представители буржуазии засыпали царя телеграммами с просьбами «отречься» от престола и передать его наследнику Алексею, с регентством Михаила Александровича. Теперь Николай уже не проявлял прежнего упорства, так как и для него, наконец, стало ясно, что власть не находится больше в его руках. Еще 13 марта он решил выехать из Ставки в Царское Село, к своей семье, но его поезд, по распоряжению Петрограда, не был пропущен, и ему ничего не оставалось делать, как направиться в Псков.

* * *

Между тем в Петрограде столкнулись интересы представителей Гос. думы и Совета. После совещания Временного комитета решено было от его имени послать в Ставку к царю Родзянко и Шидловского с поручением взять от Николая отречение в пользу Алексея, с назначением при нем в. к. Михаила Александровича в качестве регента. Об этом узнал Петроградский Совет, непрерывно заседавший в эти дни в Таврическом дворце. Чхеидзе от имени Совета потребовал от Комитета думы объяснений и текста выработанного им акта отречения. Ознакомившись с ним, Петроградский Совет отверг формулу передачи власти новому самодержцу и потребовал объявления республики.

Губернаторский дом в Тобольске, где жила семья Романовых (1918 год).

Пока тянулись эти переговоры, два лидера Гос. думы — А. И. Гучков и В. В. Шульгин — днем 15 марта получили на Варшавском вокзале паровоз с вагоном и уехали в Ставку, чтобы «уговорить» Романова отречься от власти, и он быстро согласился.

Гучков, со слов А. Блока, поразился тем, что отречение делалось так легко. Сцена произвела на него тяжелое впечатление своею обыденностью, и ему пришло в голову, что он имеет дело с человеком ненормальным, с пониженной чувствительностью и сознательностью. Царь, по впечатлению Гучкова, был совершенно лишен трагического понимания событий: при самом железном самообладании можно было не выдержать, но голос у царя как будто дрогнул только тогда, когда он говорил о разлуке с сыном.

Еще до того, как стало известно об отречении Николая в пользу своего брата, П. Милюков, от имени только что образовавшегося Временного правительства, объявил на митинге в Таврическом дворце, что власть перейдет к регенту, в. к. Михаилу Александровичу, а наследником будет Алексей.

Это сообщение вызвало среди рабочих и солдат Петрограда огромное недовольство и возмущение. Оно было настолько сильно, что уже грозило вылиться в движение против самой буржуазии. Об одном из таких фактов сообщает П. Милюков в своей «Истории второй русской революции».

«К концу дня (15 марта. — 77. Б.), — пишет он, — волнение, вызванное сообщением… о регентстве в. к. Михаила Александровича, значительно усилилось.

Поздно вечером в здание Таврического дворца проникла большая толпа чрезвычайно возбужденных офицеров, которые заявили, что не могут вернуться к своим частям, если П. Н. Милюков не откажется от своих слов».

Напуганная нараставшей волной этого движения буржуазия поспешила сдать свои позиции.

На другой день после отречения, 16 марта, как только Гучков и Шульгин приехали в Петроград, их еще на вокзале вызвал по телефону Милюков, предложив им, от имени Временного правительства, не объявлять манифеста.

В. Шульгин так передает этот разговор:

— Да, это я, Милюков… Не объявляйте манифеста… Произошли серьезные изменения…

— Но как же?.. Я уже объявил.

— Кому?..

— Да всем, кто здесь есть… Какому-то полку, народу… Я провозгласил императором Михаила…

Этого не надо было делать… Настроение сильно ухудшилось с того времени, как вы уехали… Нам передали текст… Этот текст совершенно не удовлетворяет… Не делайте никаких дальнейших шагов… Могут быть большие несчастья.

* * *

В то время, как происходил этот разговор, Гучков отправился объявить «радостную весть» на митинг в железнодорожные мастерские, на котором было до 2000 рабочих. Шульгин решил пойти предупредить Гучкова, но боясь, что акт отречения у него могут отнять и уничтожить, он предварительно передал его специально посланному членом Гос. думы Бубликовым человеку. Пока он его разыскивал, Гучкова арестовали рабочие железнодорожных мастерских, требуя от него уничтожения акта отречения. Акта отречения у Гучкова не нашли. Тогда под конвоем вооруженных рабочих он был направлен в вагон комиссара Северо-западных ж.-д., который, «вежливо продержав Гучкова минут двадцать», выпустил, как только рабочие успокоились.

Об этом случае, между прочим, рассказывает в своих воспоминаниях Ю. Ломоносов, встретившийся в тот день с Лебедевым, спасавшим акт отречения. Между ними произошел следующий разговор:

— Где же акт?

— Акт вот, — хрипло шепчет Лебедев, суя мне в руку какую-то бумагу. — Гучков арестован рабочими.

— Что?.. — спросил я заплетающимся языком, суя в боковой карман тужурки акт отречения.

— В министерстве расскажу.

Молча входим в кабинет Бубликова.

— Ну что? Как? — спрашивает Бубликов, мало по малу — Гучков арестован… Акт отречения вот…

Как ни сенсационна была весть об аресте Гучкова, глаза всех, забывая о нем, впились в положенный мной на стол кусочек бумаги.

— Да, а с Гучковым-то что? — спросил Бубликов после минуты молчания.

— Когда поезд его пришел в Петроград, его здесь встретило порядочно народу, и он еще на вокзале говорил две речи… А затем пошел на митинг в мастерские… Когда я приехал, он уже был в мастерских, а Шульгин и начальство сидели в кабинете начальника станции. Было известно, что в мастерских неспокойно. Настроение было тревожное. Затем из мастерских передали, что Гучков арестован, что акта у него не нашли и что идут обыскивать других депутатов, чтобы уничтожить акт.

— Зачем?

— Товарищи переплетчики желают низложить царя, да и все остальное, кажется… Отречения им мало.

— Ну, а потом?

— Потом мне передали акт, я потихоньку закоулками на другую сторону, да и дал тягу… Грамоту ищут по всему городу. Возможно и сюда придут. Надо спрятать.

— Положить в несгораемый шкаф. Приставить караул.

— Нет, положить в самое незаметное место… И не в этой комнате…

Акт спрятали среди старых, запыленных номеров официальных газет, сложенных на этажерке в секретарской.

Так, не имея возможности спасти монархию, буржуазия, в расчете на неизвестное будущее, пыталась спасти хотя бы акт отречения, который так и остался по сей день для нее потерянной грамотой.

* * *

В тот же день, 16 марта, была устроена новая комедия с отречением Михаила. На ней, кроме в. к. Михаила Александровича, присутствовали члены Временного правительства: князь Львов, П. Милюков, А. Керенский, Н. Некрасов, И. Терещенко, В. Львов и А. Гучков, а также члены Временного думского комитета: М. Родзянко, В. Шульгин, Н. Ефремов, М. Караулов и другие. Совещание происходило в весьма конспиративной обстановке, так как, зная недовольство рабочих и солдатских масс, участники его не на шутку опасались за свою жизнь и за жизнь нового «помазанника».

На совещании выявились две точки зрения: одна за отречение Михаила от престола, другая против. Первую защищали М. Родзянко и А. Керенский. Оба они заявили, что объявление нового царя вызовет еще большее возмущение и недовольство в массах и неизбежно приведет к гражданской войне внутри страны. При этом они указывали, что при таких условиях принятие престола создало бы опасность и для жизни самого великого князя.

«Я не вправе скрыть здесь, — коворил Керенский в заключение своей речи, обращаясь к Михаилу, — каким опасностям вы лично подвергаетесь в случае решения принять престол… Во всяком случае… я не ручаюсь за жизнь вашего высочества…». Этот аргумент показался Михаилу наиболее убедительным и, как увидим дальше, решил вопрос о престоле.

П. Милюков представил вторую точку зрения и страстно возражал против отречения. В своей речи он говорил, что «хотя правы утверждающие, что принятие власти грозит риском для личной безопасности великого князя и самих министров, но на риск этот надо идти в интересах родины», так как, по его мнению, «Временное правительство одно, без монарха, является «утлой ладьей», которая может потонуть в океане народных волнений, стране при этих условиях грозит полная анархия».

Поддержал П. Н. Милюкова один Гучков. Большинство же склонялось к необходимости отречения Михаила от престола и оставления вопроса о монархии открытым до созыва Учредительного собрания, которое и должно было, по их мнению, самостоятельно решить его.

Тогда Гучков, как пишет Палеолог, сделал последнее усилие, обращаясь лично к великому князю, взывая к его патриотизму и мужеству; он стал ему доказывать необходимость немедленно явить русскому народу живой образ народного вождя: «Если вы боитесь, ваше высочество, немедленно возложить на себя бремя императорской короны, примите, по крайней мере, верховную власть в качестве «Регента империи» на время, пока не занят трон, или, что было бы; еще более прекрасным титулом, в качестве «Протектора народа», как назывался Кромвель. В то же время вы могли бы дать народу торжественное обязательство сдать власть Учредительному собранию, как только кончится война».

Михаил оказался умнее, чем этого от него ожидали, и не решился надевать корону, боясь за свою голову. Он подписал акт отречения в том духе, как этого хотело большинство участников совещания. Составляя его, они главным образом старались оставить открытой дорогу к престолу членам династии Романовых. Но юридические тонкости им не помогли. Романовым так и не удалось вернуть потерянного престола.

Теперь, переписывая в изгнании историю старых дней, представители буржуазии сомневаются, правильно ли ими был решен этот важный вопрос о прекращении династии Романовых. Во всяком случае ими было сделано все возможное, чтобы поддержать падающую династию; и если это им не удалось, то конечно, не их в том вина. Даже Николай в своем прощальном обращении к армии, датированном им 21 марта, ничего, кроме благодарности, не мог высказать буржуазии за ее старания. Указывая в обращении, что власть им передана, он писал: «Повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников и да поможет ему (Врем, правительству) бог вести Россию по пути славы и благоденствия».