В то время как Гучков и Милюков на коленях упрашивали Михаила «восприять верховную власть», Исполнительный комитет Петроградского Совета на своем заседании 16 марта (н. ст.) постановил предложить Временному правительству совместно с Советом рабочих депутатов «арестовать династию Романовых».
Вопрос о том, как произвести аресты, было поручено разработать Военной комиссии Совета. Для переговоров с Временным правительством Исполнительный комитет выделил председателя Чхеидзе и Скобелева. В течение четырех дней Временное правительство отмалчивалось, не решаясь дать окончательного ответа Совету. В то же время рабочие и солдатские массы, недовольные медлительностью, требовали все настойчивее проведения в жизнь постановления об аресте. 19 марта Исполнительный комитет принужден был снова поставить этот вопрос и, чтобы как-нибудь воздействовать на Временное правительство, принял решение «немедленно сообщить Военной комиссии при Совете рабочих и солдатских депутатов о принятии мер к аресту Николая Романова».
Это подействовало на Вр. правительство. Оно, опасаясь самостоятельных шагов Совета, на другой же день, 20 марта, постановляет «лишить свободы Николая и его супругу».
Такой шаг со стороны Вр. правительства был вызван все же не столько давлением Совета, сколько желанием сохранить голову Николаю Романову. Лучше всего об этом свидетельствует Керенский, который говорит: «Настроение солдатских масс и рабочих Петроградского и Московского районов было крайне враждебно Николаю. Раздавались требования казни его, прямо ко мне обращенные. Протестуя от имени Правительства против таких требований, я сказал лично про себя, что я никогда не приму на себя роли Марата… Самая сила злобы рабочих масс лежала глубоко в их настроениях…»
Вот причина, побудившая Временное правительство лишить свободы царя и Александру Федоровну. Правительство, лишая их свободы, создавало этим охрану их личности.
О том же говорит и князь Львов, бывший в то время министром-председателем: «Нужно было оградить бывшего носителя верховной власти от возможных эксцессов первого революционного потока».
21 марта в Могилев, где находился в то время бывший царь, прибыли представители Временного правительства — члены Государственной думы Бубликов, Вершинин, Грибунин и Калинин.
Они объявили Николаю через генерала Алексеева, что он арестован и должен выехать в Царское Село, где жила в то время бывш. царица с семьей. В дни переворота дети Романовых были больны корью, и это обстоятельство лишило Александру Федоровну возможности находиться в критический для династии момент с Николаем. Имея большое влияние на него во всех государственных делах, она вряд ли дала бы ему возможность так легко расстаться с короной. Как и Николай, она до самого последнего момента плохо разбиралась в событиях. Указания ее приближенных, что начавшееся движение грозит существованию самодержавия, она неизменно отклоняла, как вздорные, не заслуживающие внимания слухи. Даже перед лицом фактов она упорно не хотела верить в возможность революции. «Когда камердинер Волков, — пишет Соколов, — указал, что даже казаки в Петрограде ненадежны, она спокойно ответила: «Нет, это не так. В России революции быть не может. Казаки не изменят». (Материалы Соколова цит. здесь и далее по кн. Соколов Н. А. Убийство царской семьи).
Также она не верила сообщениям об отречении Николая.
В. к. Павел Александрович рассказывает, что еще 16 марта она ничего не знала об этом факте, и когда он прочел ей манифест об отречении, то Александра Федоровна воскликнула:
— Не верю, все это — враки. Газетные выдумки. Я верю в бога и армию. Она нас еще не покинула.
Еще несколькими днями раньше, в надежде на того же бога и армию, она пыталась проехать к мужу в Ставку.
Но вокзалы находились в руках восставших солдат той самой армии, на которую она возлагала надежды, и ей не удалось встретиться с Николаем, чтобы лично на него воздействовать. Тогда она шлет ему телеграмму за телеграммой, но последние ей возвращаются обратно с надписью синим карандашом: «Местопребывание адресата неизвестно».
Наконец 22 марта сам адресат привозится в Царское Село.
Содержание Романовых под арестом в Царском Селе еще ни в какой мере, понятно, не устраняло опасности для жизни «помазанника» и его семьи. Это очень хорошо понимало и само Временное правительство. Как мы сейчас увидим, постановление о лишении свободы Романовых связывалось им с более широким планом.
Еще до принятия этого решения Милюков, по поручению Временного правительства, ведет переговоры с английским послом Бьюкененом о возможности выезда бывшего царя в Англию. Бьюкенен, после соответствующего запроса Лондона, сообщил, что его правительство согласно принять бывшую царскую семью в Англию и что для перевозки ее будет прислан английский крейсер.
В специальной ноте, посланной Бьюкененом министру иностранных дел, между прочим, говорилось, что «король и правительство его величества будут счастливы предоставить императору России убежище в Англии»
Переправить через границу семью было поручено Керенскому, который охотно согласился взять на себя роль спасителя последнего царя. Вся эта подготовка к увозу Романовых за границу велась в строгой тайне, о ней знали лишь очень немногие. Актом же об аресте Временное правительство хотело усыпить бдительность масс, поставив их перед свершившимся фактом. В тот день, когда выносилось постановление о лишении свободы бывшего царя и его жены, князь Львов, глава правительства, послал в Ставку, генералу Алексееву, следующую телеграмму: «Временное правительство постановило предоставить бывшему императору беспрепятственный проезд для пребывания в Царском Селе и для дальнейшего следования на Мурманск».
Неизвестно, ожидал ли обещанный крейсер в Мурманском порту коронованных беглецов, но последним так и не удалось воспользоваться услугами английских джентльменов.
В ночь на 22 марта Исполком петроградского Сорета, получив сведение, что правительство намеревается тайно «эвакуировать» Николая с семьей в Англию, решает во что бы то ни стало арестовать последних, хотя бы это и грозило разрывом сношений с Временным правительством. Немедленно во все города Исполкомом были разосланы радиотелеграммы с предписанием задержать Николая Романова.
Кроме того было издано распоряжение о занятии войсками, верными Совету, всех вокзалов, а на ст. Царское Село, Тосно и Званка были командированы комиссары с чрезвычайными полномочиями. Чтобы в дальнейшем предохранить страну от подобных попыток увоза Романовых за границу, Совет наметил местом водворения Николая Трубецкой бастион Петропавловской крепости.
Один из эсеровских деятелей Февральской революции С. Мстиславский так изображает эту страницу русской революции:
«На заседании Совета (22 марта) председатель его, Чхеидзе, ставит на голосование вопрос:
— Допустить ли отъезд царской фамилии. Кто против?
Как одна, поднялись дружным, нервным взметом руки.
— Но если так, надо принять меры к тому, чтобы подобные покушения стали раз навсегда невозможны: ведь Временное правительство может повторить при первом удобном случае попытку. Республика должна быть обеспечена от возвращения Романовых на историческую арену. Стало быть, «опасные» должны быть в руках непосредственно у Петроградского Совета…
Снова никаких разногласий».
В заключение было решено послать в Царское Село отряд семеновцев и пулеметчиков во главе с Мстиславским.
Петроградский Совет верно определил положение с охраной Романовых: она была в ненадежных руках. Временное правительство «возложило» ее на известного генерала Корнилова, бывшего в то время командующим войсками Петроградского округа.
Приехав в Царское Село, уполномоченные Совета встретили решительный отпор со стороны «местных властей».
Последние отказались выдать Николая, считая своей обязанностью исполнять распоряжение ген. Корнилова, приказавшего не выдавать его. Но сам Мстиславский был уже далек от этой мысли. Боевое настроение, с которым он приехал с заседания Совета, прошло, и полномочный «эмиссар» ограничивается «договором» с охраной — поверкой постов и выключением телефонов и телеграфов.
Продовольственная карточка № 54, выданная Николаю Романову Тобольским городским продовольственным комитетом на октябрь 1917 год.
Однако уехать из Царского, не увидев Романова, неудобно, и Мстиславский требует предъявления ему «арестованного». Попасть в Александровский дворец к «заключенным» Романовым было нелегко. Туда впускали только по именным пропускам-приказам того же генерала Корнилова.
После долгих переговоров с офицерами охраны, пытавшимися отговорить его от такой «чрезвычайной меры», был, наконец, вызван главный церемониймейстер граф Бенкендорф. Старик оказался упрямее офицеров и прямо заявил, что бунтовщикам императора не покажет.
Настойчивость Мстиславского и реальная сила отряда, приехавшего из Петрограда, заставили «верноподданных» пойти на уступки и согласиться на «поверку».
«На «предъявление» со мной пошли, — пишет Мстиславский, — начальник внутреннего караула, батальонный, дежурный по караулу… Когда, сквозь распахнувшуюся, наконец, с ворчливым шорохом дверь, мы вступили в вестибюль, нас окружила — почтительно, но любопытно, — фантастической казавшаяся на фоне «простых» переживаний революционных этих дней, толпа придворной челяди. Огромный, тяжелый, как площадной Александр Трубецкого, гайдук, в медвежьей, чаном, шапке; скороходы; придворные арапы, в золотом расшитых малиновых бархатных куртках, в чалмах, острыми носами загнутых вверх туфлях; выездные — в треуголках, в красных, штампованными императорскими орлами отороченных, пелеринах. Бесшумно ступая мягкими подошвами лакированных полусапожек, в белоснежных гамашах, побежали перед нами вверх, по застланным коврами ступеням, лакеи внутренних покоев…
Все по-старому: словно в этой, затерянной среди покоев дворцовой громаде не прозвучало даже дальнего отклика революционной бури, прошедшей страну из конца в конец. И когда, поднявшись по лестнице, мы «следовали» сквозь гостиные, «угловые», «банкетные», переходя с ковров на лоснящийся паркет и вновь коврами глуша дерзкий звон моих шпор, — мы видели у каждой двери застывшими парами лакеев в различнейших, сообразно назначению комнаты, к которой они приставлены, костюмах: то традиционные черные фраки, то какие-то кунтуши… белые, черные, красные туфли, чулки и гамаши… А у одной из дверей — два красавца лакея в нелепых малиновых повязках, прихваченных мишурным аграфом на голове, при фраке, в белых чулках и туфлях…
В верхнем коридоре (под стеклянной крышей), обращенном в картинную галерею, нас ожидала небольшая кучка придворных во главе с Бенкендорфом. Придворные были в черных, наглухо застегнутых сюртуках. Шагах в шести — восьми от места нашей встречи со свитой коридор пересекался накрест другим: по нему-то и должен был выйти ко мне бывший император.
Я стал посредине коридора: правее меня Бенкендорф, по левую руку Долгоруков и еще какой-то штатский, которого я не знал в лицо. Несколько отступя, сзади стояли пришедшие со мной офицеры…
Где-то в стороне певуче щелкнул дверной замок. Бенкендорф смолк и задрожавшей рукой расправил седые бакенбарды. Офицеры вытянулись во фронт, торопливо застегивая перчатки. Послышались быстрые, чуть призванивающие шпорой шаги.
Он (Романов) был в кителе защитного цвета, в форме лейб-гусарского полка, без головного убора. Как всегда, подергивая плечом и потирая, словно умывая, руки, он остановился на перекрестке, повернув к нам лицо — одутловатое, красное, с напухшими, воспаленными веками, тяжелой рамой окаймлявшими тусклые, свинцовые, кровяной сеткой прожилок передернутые глаза.
Постояв, словно в нерешительности, потер руки и двинулся к нашей группе. Казалось, он сейчас заговорит. Мы смотрели в упор в глаза друг другу, сближаясь с каждым его шагом. Была мертвая тишина. Застылый, желтый, как у усталого, затравленного волка, взгляд императора вдруг оживился: в глубине зрачков словно огнем полыхнула растопившая свинцовое безразличие их яркая, смертная злоба.
Николай приостановился, переступил с ноги на ногу и, круто повернувшись, быстро пошел назад, дергая плечом и прихрамывая.
Я выпростал засунутую за пояс правую руку, приложил ее к папахе, прощаясь с придворными, и, напутствуемый шипением брызгавшего слюной Бенкендорфа, двинулся в обратный путь. Мои спутники подавленно молчали. И только в вестибюле один из них, укоризненно качнув головой, сказал: «Вы напрасно не сняли папахи: государь, видимо, хотел заговорить с вами, но когда он увидел, как вы стоите…»
А другой добавил: «Ну, теперь берегитесь. Если когда-нибудь Романовы опять будут у власти, попомнится вам эта минута: на дне морском сыщут…»
Меньшевики и эсеры, руководящие в то время Петроградским Советом, как всегда оказались верными самим себе: громкие слова о водворении Николая в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, боевой план поездки в Царское Село и… поверка арестованного царя в его дворце.
Но все же содержание Романовых под арестом находилось с этого времени под некоторым контролем Петроградского Совета.
Правительство должно было считаться с действиями Совета и временно отказаться от выполнения своего намерения вывезти Романовых в Англию.