Об Октябрьской революции Тобольск узнал лишь через две недели после переворота, сущность же происходивших событий была им уяснена гораздо позже. Объяснялось это общеполитической обстановкой того момента. Долгое время аппарат связи — телеграф и железные дороги — находился под влиянием организаций, бывших против большевиков. «Викжель» — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников, «Крестьянский союз» и другие организации, поддерживавшие Временное правительство, ложными телеграммами о борьбе в Петрограде запутывали положение во многих отдаленных пунктах страны. Тобольск был в числе этих городов и долгое время не знал о действительном положении дел.
Когда положение уже выяснилось, установилась связь с центром и начали приходить первые декреты и распоряжения, Совет еще раз сделал попытку создать коалиционный комитет из Думы и Совета. Но из этой попытки ничего не вышло. И до прихода в начале 1918 г. рабочих отрядов из Омска и Екатеринбурга в Тобольске сохранялась по-прежнему старая власть губернско-rov комиссара, городской думы и даже были произведены выборы в земство.
Такая политическая обстановка в Тобольске вызывала у рабочих масс Урала и Сибири понятные подозрения и опасения ненадежности охраны Романовых и особенно ее комиссара. «На мое имя, — пишет Панкратов, — получались анонимки с угрозами с фронта, из Омска, Красноярска, Екатеринбурга и даже от самих тоболяков. Грозили даже послать целую дивизию за то, что я «распустил» царскую семью».
Омский Совет дважды с особой настойчивостью давал приказания через своего военного комиссара о переводе бывшего царя с семьей в каторжную тюрьму и аресте губернского комиссара, но безрезультатно. Тобольск и его комиссар не считались с распоряжениями Омска, несмотря на то что в административном отношении они были ему подчинены.
Комиссар Панкратов долгое время пытался держать отряд в неведении относительно происходивших в центре событий. Но понемногу отзвуки Октябрьского переворота стали проникать и в солдатскую массу охраны.
Наиболее «неблагополучной» была рота 2-го гвардейского полка, где, под руководством подпрапорщика А. Матвеева, создалось небольшое, но надежное ядро боевых революционных солдат, давших на одном из своих собраний обещание — следить за семьей Романовых и, в случае их попытки к бегству, живыми не выпускать из дома заключения ни бывшего царя, ни его семью.
Влияние этой группы постепенно распространилось почти на всех гвардейцев отряда. Не особенно считавшиеся с Панкратовым и Никольским раньше, они теперь стали игнорировать и даже враждебно относиться к ним.
В конце ноября был образован Солдатский комитет охраны. С его организацией фактическая власть над Романовыми перешла к солдатам отряда. С этого момента в жизни тобольских заключенных произошла резкая перемена. Жизнь «двора», до того времени протекавшая чинно, по заведенному распорядку и никем не нарушаемая, теперь стала подвергаться всяческим изменениям и ограничениям. Солдатский комитет старался установить для арестованных более жесткий режим, отменяя смягчения и поблажки, делавшиеся до сих пор Панкратовым и Кобылинским.
Комитет начал с приближенных и прислуги. Последние пользовались по сравнению с семьей Романовых более значительной свободой: могли бывать не только в городе, но и в окрестностях. Это давно возбуждало недовольство солдат охраны, и они не раз предупреждали Панкратова, что если Долгоруков и другие не перестанут «шататься по городу, их побьют». Солдатский комитет решил установить для них тот же режим, как для царской семьи. Свита и прислуга, жившие в отдельном доме, против б. губернаторского дома, были оттуда выселены и переведены все в дом, где жила царская семья.
Столовая в доме Ипатьева.
Эта мера была как нельзя более уместной в связи с попытками, которые предпринимались монархистами в целях освобождения Романовых. Теперь же связь их с царской семьей была значительно затруднена.
К этому времени относится и случай с вином, вылитым в Иртыш по настоянию солдат охраны. Затем, в связи с провозглашением священником Васильевым за молебном 19 декабря многолетия Романовым, Солдатский комитет постановил запретить семье посещать церковь, разрешив производить богослужение дома, в присутствии и под наблюдением дежурного солдата. С трудом удалось получить Кобылинскому разрешение от Комитета, чтобы семья посещала церковь в двунадесятые праздники.
Этот случай вмешательства солдат в установление режима для царской семьи нашел очень хорошее отражение в дневнике графини Тендряковой. В нем мы читаем: «27 января. В церкви не были. Солдаты постановили пускать в церковь только по двунадесятым праздникам». «15 февраля. Солдатский комитет не позволил им и сегодня пойти в церковь». «17 февраля. Вчера и сегодня службы дома».
Несмотря на строгость режима, Романовы и их свита продолжали жить довольно весело. Председатель Отрядного комитета этих дней т. Матвеев вспоминает, например, такую сценку: «Будучи дежурным офицером по отряду, часов около 11 вечера я вышел в коридор из комнаты дежурного, расположенной в нижнем этаже губернаторского дома. Этот коридор пересекается другими, выходящими к лестнице наверх, где жили Романовы.
Выйдя в коридор, я услышал вверху необычайный шум; надо сказать, что в этот день у Романовых был какой-то семейный праздник и обед у них затянулся до поздней ночи, — шум все усиливался, и вскоре по лестнице сверху спустилась веселая компания, состоявшая из семьи Романовых и их свиты, разодетая в праздничные наряды. Впереди шел Николай, одетый в казачью форму с полковничьими погонами и черкесским кинжалом у пояса. Вся компания прошла в комнату преподавателя Гиббеса, где и повеселилась до 2 часов ночи».
Узнав об этом, солдаты решили отобрать оружие и произвести у Романовых обыск. В результате его у Николая был отобран кавказский кинжал и шашки у Жильяра и Долгорукова.
Вскоре после этого произошла история с погонами, особенно сильно взволновавшая обитателей тобольского заключения. 16 января на объединенном собрании солдат местного гарнизона и отряда охраны было вынесено постановление о запрещении носить погоны офицерам и солдатам. Солдатский комитет охраны решил потребовать, чтобы снял погоны и бывший царь.
«Понимая, как оскорбительно будет для него это требование, — пишет Соколов, — Кобылинский долго боролся с солдатами, грозя им и английским королем и германским императором». Но, видимо, солдат охраны нельзя было испугать «аглицким королем», так как они все же продолжали настаивать на проведении в жизнь своего решения, грозя в противном случае применить насилие. И Николаю пришлось разделить участь всех офицеров охраны: снять погоны, не ожидая помощи английского короля.
Несмотря на обещание, данное представителю Отрядного комитета — снять погоны, Николай носил их у себя в комнате, а когда на другой день после разговора о погонах семья отправилась в церковь, Николай прятал погоны под буркой, а Алексей — под башлыком.
«Все эти истории, — говорит Кобылинский, — были мне тяжелы. Это была не жизнь, а сущий ад. Нервы были натянуты до последней крайности… И вот, когда солдаты вынесли постановление о снятии нами, офицерами, погонов, я не выдержал. Я понял, что больше нет у меня власти, и почувствовал полное свое бессилие.
Я пошел в дом и попросил Теглеву доложить государю, что мне нужно его видеть. Государь принял меня в ее комнате. Я сказал ему: «Ваше величество, власть выскользает из моих рук. С нас сняли погоны, я не могу больше быть вам полезным. Если вы мне разрешите, я хочу уйти. Нервы у меня совершенно растрепались. Я больше не могу».
Государь обнял меня одной рукой. На глазах у него навернулись слезы. Он сказал мне: «Евгений Степанович, от себя, жены и детей я вас прошу остаться. Вы видите, что мы все терпим.
Надо и вам потерпеть». Потом он обнял меня, и мы поцеловались.
Я остался и решил терпеть».
Не менее тяжело и мучительно переживал эти «истории» и Панкратов. Он, как и Кобылинский, понимал, что у него осталась лишь номинальная власть, а что всем распоряжаются солдаты, и также помышлял о том, как бы уйти.
«Мое положение, — пишет он, — становилось чрезвычайно сложным и тяжелым, — единственная надежда, которая еще жила во мне, это — Учредительное собрание, но и в нем я иногда сомневался, слишком оно запоздало.
Все же я ждал созыва Учредительного собрания и приготовил уже свое ему заявление, чтобы оно освободило меня от моей обязанности.
Надежда моя на Учредительное собрание была единственная. С каким нетерпением приходилось ждать его созыва.
Даже Николай II неоднократно спрашивал:
— А скоро ли будет созвано Учредительное собрание?
Полагаю, что во всяком случае не позже начала января, — отвечал я».
Невыясненность положения с охраной Романовых, отсутствие связи с центром заставили солдат охраны на одном из своих общих собраний постановить о посылке делегатов в Питер для доклада центральной Советской власти об условиях содержания под стражей семьи Романовых и получения директив. Были избраны делегаты от каждой роты по одному.
Появление их в Царском Селе, в комитетах трех полков, из которых они были откомандированы, произвело большое впечатление. Под влиянием сообщений буржуазных газет о пребывании царской семьи в Тобольске, о разложении отряда и о всевозможных попытках к освобождению бывшего царя силами монархистов в широких солдатских и рабочих массах Питера создалось убеждение в том, что Романовых в Тобольске уже нет.
Побывав во ВЦИКе и Совнаркоме и получив соответствующие инструкции и указания, делегаты выехали обратно в Тобольск.
Прибыв в отряд, они поставили на первом же общем собрании солдат вопрос об удалении из отряда охраны комиссара Панкратова и его помощника. Но в отряде нашлось еще значительное количество солдат, высказавшихся против их изгнания, ссылаясь на то, что они не противодействовали активно деятельности Комитета. Это вызвало большое возбуждение в остальной части собрания.
Собрание затянулось, и в результате никакого решения вынесено не было. Как бы предупреждая события, Панкратов поспешил подать в Комитет отряда заявление об уходе.
«Ввиду того, — говорилось в его заявлении, — что за последнее время в отряде особого назначения наблюдается между ротами трение, вызываемое моим присутствием в отряде, как комиссара, назначенного еще в августе 1917 г. Временным правительством, и не желая углублять этого трения, я, в интересах дела общегосударственной важности, слагаю с себя полномочия и прошу выдать мне письменное подтверждение основательности моей мотивировки… В. Панкратов. Января 24 дня 1918 г. Тобольск».
В ответ на это заявление Комитет согласился с уходом Панкратова и выдал ему удостоверение, в котором говорилось: «Дано сие от Отрядного комитета отряда особого назначения комиссару по охране бывшего царя и его семьи Василию Семеновичу Панкратову в том, что он сложил свои полномочия ввиду того, что его пребывание в отряде вызывает среди солдат трения, и в том, что мотивы сложения полномочия Комитетом признаны правильными.
Председатель Комитета (подпись Киреева). Секретарь (подпись Бобкова). 26 января 1918 г. Тобольск. Печать Отрядного комитета».
Вместе с Панкратовым ушел и его помощник Никольский. Власть официально перешла в руки отряда.
«Все от солдат зависит, — писала с тревогой Александра своей подруге Вырубовой, — слава богу, оставляют нам нашего коменданта…».
Это было последним утешением для Романовых. С оставлением Кобылинского в отряде охраны оставался единственный человек, сочувствующий царской семье, так как вслед за уходом Панкратова и Никольского были уволены из охраны многие солдаты, оказавшиеся недостаточно надежными. На смену им в отряд прибыли новые солдаты из Петрограда.
Вскоре после приезда делегатов отряда в Тобольск из центра стали поступать указания, относившиеся к упорядочению режима и охраны бывшего царя. Первым крупным мероприятием центра было предложение перевести Николая и его семью на солдатский паек. Это распоряжение исходило от Народного комиссариата иму-ществ республики и было получено в Тобольске 23 февраля.
В той же телеграмме предлагалось установить для Романовых ограничение и в пользовании средствами, находившимися на их имя в различных банках. На каждого члена семьи было разрешено расходовать в месяц не более 600 руб., или 4200 руб. на всю семью. В пределах этой суммы им предоставлялась возможность производить расход на улучшение пищи, прислугу и другие хозяйственные нужды.
Получив распоряжение центра, Солдатский комитет охраны предложил Романовым вести свои расходы, строго сообразуясь с суммой, указанной в телеграмме. В связи с этим Романовым пришлось уволить 10 служащих и значительно сократить расходы на питание.
Новый режим был введен с 1 марта. В этот день Жильяр записал в своем дневнике: «Вступил в силу новый режим. Начиная с сегодняшнего дня масло и кофе исключены с нашего стола как предметы роскоши». А через пару дней он с тревогой записывал: «Теперь с каждым днем все новые притеснения ложатся на приближенных к царю лиц, точно так же, как и на царскую семью. Уже давно мы не можем выйти из дому иначе, как в сопровождении солдата; вероятно нас скоро лишат и этой последней тени свободы».