Надо было быть очень наивным человеком, вроде Панкратова, чтобы высказываться с такой уверенностью о невозможности даже попытки к побегу Романовых. Как раз в это время ряд монархических организаций и кружков уже приступали к подготовке освобождения царской семьи. Когда Романовы находились в царскосельском заключении, рядом с революционным Питером и Кронштадтом, им нечего было и думать об освобождении царской семьи — дело было совсем безнадежное.
В этом очень скоро убедились и сами монархисты. Лидер русских монархистов, известный Марков 2-й, рассказывает: «В период царскосельского заключения я пытался вступить в общение с государем императором. В записке, которую я послал при посредстве жены морского офицера Юлии Александровны Ден, очень преданной государыне императрице, и одного из дворцовых служителей, я извещал государя о желании послужить царской семье, сделать все возможное для облегчения ее участи, прося государя дать мне знать через Ден, — одобряет ли он мои намерения, — условно: посылкой иконы. Государь одобрил мое желание: он прислал мне через Ден образ Николая угодника»
Из дальнейшего повествования видно, что эта первая попытка установления общения монархистов с Романовыми дальше «Николая угодника» так и не пошла, так как, по словам другого видного монархиста В. Соколова, они «не могли ничего предпринять в первые месяцы после отречения государя в силу общих событий: более чем кто-либо гонениям подвергались… правые монархисты».
Объяснение пассивности монархистов в это время — явно вздорное. Дело, конечно, заключалось не в том, что они якобы подвергались каким-то гонениям (Временное правительство меньше всего склонно было их преследовать), а в том, что Романовы находились под зорким наблюдением солдат и рабочих Питера. Но переезд в Тобольск не мог не открыть перед монархистами заманчивых перспектив освобождения «обожаемого» монарха.
Не случайно, что именно с осени начинаются активные действия монархистов с подготовкой освобождения Романовых. Тот же Марков 2-й сообщает, что «после долгого вынужденного бездействия мы в сентябре решили послать в Тобольск своего человека для установления связи с царской семьей и, буде того потребуют обстоятельства, — увоза ее. Наш выбор пал на офицера Крымского полка, шефом которого была императрица, — N. Это был человек, искренно и глубоко преданный их величествам. Он лично и хорошо известен государыне императрице. Его также знал и государь».
«Он уехал, кажется, в сентябре 1917 г. Он известил нас о своем прибытии в Тюмень… Мы стали обдумывать вопрос о посылке других офицеров в Тобольск. Состоялась посылка Маркова».
Еще раньше монархической организации, руководимой Марковым 2-м, с той же целью предпринимает подготовительные шаги и распутинский кружок Вырубовой. Во главе всего дела был поставлен некий Борис Соловьев, сын казначея святейшего Синода, старого знакомого и приятеля Григория Распутина. С 1915 г. этот Соловьев состоял членом распутинского кружка. Во время переворота он вместе со 2-м Пулеметным полком оказался в Государственной думе, был назначен адъютантом председателя Военной комиссии думского Половцева. Но после этого, однако, связь с распутинским кружком не прервалась; он по-прежнему остался активным членом последнего.
В августе 1917 г., когда царская семья была уже в Тобольске, Соловьев, по поручению кружка, едет туда. Здесь он пытается завязать сношения с епископом Гермогеном, уже установившим «общение» с Романовыми. Через некоторое время он женится на Матрене Распутиной, дочери старца, и снова едет в Сибирь. Из опубликованных Н. Соколовым отдельных выдержек из дневников обоих супругов видно, что их брак был заключен исключительно по соображениям «делового характера». Для Соловьева он имел то значение, что его приезд в Тобольскую губернию в качестве родственника семьи Распутина не мог вызвать подозрений у местной власти к нему, как к бывшему офицеру, и он мог спокойно проживать вблизи от места заключения бывш. царской семьи, подготовляя ее освобождение.
Молодая чета остановилась у вдовы Распутина в с. Покровском. Но вскоре Соловьев избрал своим главным местопребыванием Тюмень, город, удобный для наблюдения за всеми, кто едет в Тобольск или из него. Он проживал здесь под именем Станислава Корженевского.
Огороженный забором дом Ипатьева в Екатеринбурге, где содержалась семья Романовых.
Поселившись в Тюмени, Соловьев установил сношение с бывш. царицей и скоро стал посредником между ею и распутинским кружком, доставляя в Тобольск и Петроград письма, деньги и посылки. В Тобольске проживали две горничные Александры Федоровны — Уткина и Романова, не значившиеся в списках прислуги и приехавшие в Тобольск уже после прибытия туда царской семьи: жили они отдельно, на частной квартире. Обе они были распутинианки, через них Соловьев и установил сношения с бывшей царицей. Последняя доверяла ему и как зятю Распутина, и как посланцу распутинского кружка Вырубовой.
Таким образом к началу октября монархическим группам и кружкам удалось установить опорные пункты для организации освобождения Романовых из тобольского заключения.
Если все же не удался побег Романовых, то это объясняется, как мы увидим ниже, тем, что непосредственные организаторы его, не поделив между собой громадных сумм, шедших на это дело из центра, передрались и переругались между собой, позабыв совершенно об «обожаемой особе» монарха.
Между тем, Романовы и их приближенные с лихорадочным нетерпением ожидали помощи монархистов, о подготовительной деятельности которых они осведомлены. Романовы умоляют их спешить, указывая, что может быть упущен благоприятный момент. В ответ они получают утешительные сообщения, что не сегодня-завтра верные им монархисты выполнят свой долг и что они располагают достаточными для этого силами.
В эту помощь особенно верит бывш. царица, через которую идут все сношения с заговорщиками. Со слов последних, она уверяет окружающих, что в Тюмени уже организовался отряд в 300 офицеров, готовых каждую минуту оказать им помощь. Своей верой она заражает всех членов семьи и приближенных. 17 марта Жильяр записывал в своем дневнике, что все заключенные настаивают, чтобы Николай «держался наготове, на случай ожидаемой возможности».
Уверенность Романовых в скором освобождении была настолько велика, что когда из Омска прибыл отряд красногвардейцев в 100 человек, то они все были убеждены, что среди них много верных им офицеров под видом простых солдат. «На этих самых красногвардейцев, — пишет Соколов со слов очевидцев, — императрица показывала в окно и кричала по их адресу: «Хорошие русские люди»».
Получая от различных монархических организаций, групп и кружков сведения, что ими подготовляется освобождение царской семьи, Александра имела все основания верить в эту скорую помощь. Не считая отдельных монархистов, по своему личному почину предлагавших Романовым услуги, с ними были связаны, как мы уже отмечали выше: Гермоген, распутинский кружок Вырубовой и петроградская организация, руководимая Марковым 2-м.
В январе 1918 г. к ним прибавилась еще «Московская группа русских монархистов», также пославшая в Тобольск своего уполномоченного, некоего Кривошеина.
Организаций, озабоченных освобождением Романовых, как видим, было более чем достаточно.
Но все они между собой не были связаны и действовали самостоятельно и независимо друг от друга, так как каждая из них видела в другой прежде всего своего конкурента. Поэтому они очень мало заботились об объединении своих действий, — напротив, стремились как-нибудь отстранить друг друга от столь почетной и высокой задачи, как спасение царской семьи.
Из всех монархических организаций распутинский кружок располагал наибольшими средствами, получаемыми им из различных источников на подготовку освобождения Романовых. Только от одного банкира и сахарозаводчика К. И. Ярошинского кружок получил для этой цели 175 тыс. руб. Это, как и близость кружка к бывш. царице, сразу поставило его в центре всей деятельности по оказанию помощи царской семье.
Петроградская организация, напротив, находилась на положении «бедного родственника», так как с октябрьским переворотом лишилась тех средств, которые раньше в изрядном количестве притекали к ней из казенного сундука. Ее лидер Марков 2-й пытался «ради общей цели» установить соглашение с Вырубовой, но неудачно. Вырубова деликатно отклонила предлагаемые услуги, дав, по словам Маркова, понять, что она желает действовать самостоятельно и независимо от него.
Когда петроградские монархисты все же послали в Тобольск своих людей, им из кружка Вырубовой, по словам того же Маркова, сообщили, что они «совершенно напрасно пытаются установить связи с царской семьей, что там уже работают люди Вырубовой и что напрасно они путаются в это дело и неуместным рвением только компрометируют благое дело». И для большей острастки своего «бедного родственника» была сделана «ссылка на волю ее величества, что их работа вызывает опасения государыни».
Аналогичные отношения установились и между уполномоченным распутинского кружка Соловьевым и Гермогеном. Последний был выдвинут Марией Федоровной, матерью бывш. царя, которая, как известно, враждебно относилась к Александре Федоровне. Когда в августе Соловьев приехал первый раз в Тобольск и пытался установить с Гермогеном связь, то последний его не принял, по-видимому, также видя в нем своего конкурента.
Еще хуже обстояло дело с «уполномоченными» этих организаций.
На первом месте в смысле связи и помощи бывш. царской семье, как и нужно было ожидать, оказался Соловьев. Из своего положения уполномоченного Соловьев в первую очередь заботился извлечь выгоду лично для себя, а затем уже для «обожаемого» монарха. По свидетельству целого ряда лиц, из поступавших к нему в большом количестве денег лишь незначительная сумма шла по назначению, — большая часть присваивалась Соловьевым. Его правой рукой в Тобольске был священник Алексей Васильев. Этот поп отличался не меньшим «сребролюбием», чем его патрон, и также «прикарманивал» значительную часть идущих через него денег.
В свой центр Соловьев и Васильев, по словам Дитерихса, доносили, что им удалось создать сильную группу в 300 человек и что, следовательно, нет необходимости присылать новых офицеров, так как дальнейшее увеличение организации опасно для дела, и требовали лишь присылки денег как для царской семьи, так и для себя. Но из центра, несмотря на их «предупреждения», приезжали новые люди, посылаемые помимо распутинского кружка Вырубовой.
Боясь новых людей, которые могут отбить у них столь доходное дело, Соловьев и Васильев принимали меры к недопущению их в Тобольск. В отстаивании своих интересов они проявили большую настойчивость и смелость.
В Тюмени ими было установлено нечто вроде заставы для всех лиц, пытавшихся пробраться в Тобольск с целью повидаться там с Романовыми.
По свидетельству приближенных бывшей царской семьи, живших с нею в Тобольске, Соловьев заставлял всех вновь приезжающих работать под своим руководством, добиваясь этого или рассказами о силе своей организации, или угрозами — в случае неподчинения выдать их местным властям.
В этом он достиг больших успехов. «Петроградские и московские организации, — как говорит Боткина-Мельник, — посылали многих своих членов в Тобольск и Тюмень; многие из них там даже жили по несколько месяцев, скрываясь под чужими именами, но все они попадались в организацию о. Алексея (Васильева) и поручика Соловьева, вкравшегося в доверие недальновидным монархистам»
Такая участь постигла и уполномоченного петроградской организации офицеров N и Маркова.
Оба они нашли в Соловьеве и Васильеве достойных себе руководителей, будучи не менее их притязательными в денежных вопросах и не больше их обеспокоенными о судьбе «обожаемого» монарха. Между прочим, когда весной 1918 г. офицер N вернулся в Петроград, то, по словам Маркова 2-го, из его доклада было видно, что «он абсолютно ничего не сделал для установления связи с царской семьей, что он ни разу не побывал в Тобольске, когда там находился государь император». Относительно другого офицера, своего однофамильца, Марков говорит, что «он производил впечатление молодого человека, излишне смелого и чрезвычайно настойчивого и притязательного в денежных вопросах».
Насколько верно, что монархисты располагали в Тобольске и Тюмени организацией в 300 человек, трудно сказать; во всяком случае, если говорить о строго конспиративной организации, то эта цифра явно преувеличенная.
В № 17 «Архива русской революции» за 1925 г. бывший командир Сумского гусарского полка К. Соколов рассказывает о своем участии в одной из попыток освобождения Романовых.
«В начале января в Москву прибыл курьер из Тобольска, поручик Р., совсем мальчик, отправленный в Тобольск Пуришкевичем еще за 2–3 месяца до большевиков. Он рассказывал, что в Тобольске, кроме охраны государя, поголовно царит монархическое настроение; есть местные организации, готовые помочь, приготовлены перевозочные средства. Р. развивал план — освободить царя в церкви, куда он с семьей ходит молиться по воскресеньям. План был явно нелепый, но сомнения Соколова несколько рассеял начальник отряда заговорщиков, полковник Н., говоривший здраво и обдуманно. Он объяснил, что предполагается вывезти царскую семью в Троицк, занятый оренбуржцами Дутова. В окрестности для разведки будут командированы 30 человек под командой ротмистра Л., а для окончательного выполнения задачи прибудет еще 100 гардемаринов».
Соколов и его два товарища и «курьер» выехали из Москвы 6 января 1918 г., переодетые солдатами. Они получили от П. по 2000 рублей каждый. Через неделю они были в Тобольске, и здесь в первый день выяснилось, что монархическое настроение, о котором говорил Р. — в действительности небольшой кружок его интеллигентных знакомых, организация, готовая помочь, — это бойскауты — 30 человек, в возрасте от 10 до 17 лет. Мальчиков и братьев Р. занимала романтическая сторона предприятия, и они составляли даже рисунки — будущую форму конвоя государя.
За этим занятием застал их Соколов, и братья, «чтобы сгладить впечатление, рассказали, что им удалось войти в сношение с государем через духовника, что государь знает о нашем приезде и цели и согласен, но при условии вывоза всех состоящих при нем». Соколов не знал, верить ли этим рассказам, но в конце концов склонился верить.
Планы эти были, впрочем, обречены на неудачу с первого же дня. Патруль, охранявший царский дом, обратил на них внимание, как только они прошли мимо, и сыщики потом следили за каждым их шагом. Через несколько дней и Соколов с товарищами и братья Р. были арестованы, но отделались благополучно только высылкой из города. Как раз перед их отъездом приехал из Москвы курьер и сообщил, что из-за отсутствия денег все предприятие надо бросить.
На обратном пути Соколов, раздумывая о пережитом, приходил к заключению, что освобождение царской семьи было вполне осуществимо, но не хватало только организации и средств. Одно несомненно, что люди у них были, и если все же не было сделано даже попытки к освобождению Романовых, то это произошло только потому, что руководители в это время были заняты больше вопросами личной наживы, чем спасением Романовых.
В то время как Романовы с нетерпением ожидали помощи, вокруг поступающих средств возникла склока. Поп Васильев, прославившись своей близостью к семье (исповеди), а затем «многолетием» в церкви, скоро стал наряду с Соловьевым центральной фигурой для монархистов, и на его имя «друзья» стали слать в Тобольск посылки и деньги. Священник стал претендовать на первую роль и соответственно этому на увеличение своей доли из сумм, идущих на «организацию». Он встретил со стороны Соловьева отпор своим притязаниям. В результате они переругались и передрались между собой. Об этом, между прочим, Дитерихс пишет: «Пока от Соловьева поступали деньги, Васильев проявлял корректность. Но потом, по-видимому, ему захотелось играть первенствующую роль, и тогда он стал лить на Соловьева ушаты помоев, получая от него в ответ таковые же».
Это послужило причиной тому, что они не сумели вовремя использовать благоприятное положение для освобождения Романовых. А такие моменты у них были. По мнению Боткиной, одним из таких моментов был февраль 1918 г., когда настроение в охране, по ее словам, было самое благоприятное. Отряд состоял главным образом из старых гвардейских унтер-офицеров, георгиевских кавалеров, из которых почти все относились к их величествам дружелюбно. Целый взвод стрелков, во главе с поручиком Малышевым, заявлял, что в их дежурство они дадут возможность заключенным безопасно уехать.
Дитерихс считает, что время, самое подходящее для побега, было август — декабрь месяцы. «Но в этот момент, — плачется генерал, — центр монархистов ничем себя не проявил. Это время было наиболее благоприятным в составе самой охраны, особенно среди солдат бывшего 4-го императорской фамилии стрелкового полка, большая часть людей сама предлагала государю воспользоваться днями их дежурства для совершения побега».
Трудно сказать с определенностью, какой из этих моментов был более благоприятным; несомненно одно, что в том и другом случае побег можно было организовать.
Монархисты, упустив два таких удобных случая, лишились возможности получить третий, хотя бы и менее благоприятный, так как в это время партийные и советские организации Урала и Омска решили покончить с неустойчивым положением в Тобольске. В феврале месяце из Омска в Тобольск был послан специальный комиссар В. А. Дуцман, в обязанности которого входило усиление наблюдения за заключенными и их охраной.
Вслед за ним в Тобольск прибыл из Омска отряд красногвардейцев в 100 человек, под начальством Демьянова. В этот день Жильяр записал в дневнике: «…в тобольском гарнизоне это первые солдаты-большевики. У нас отнята последняя надежда на побег».