Местом, куда должен был быть перевезен Николай, Временное правительство избрало Тобольск. Удаленность его от главных центров политической борьбы делала его наиболее удобным местом, где Романовы могли бы спокойно жить в надежде на лучшие времена.
Правда, сами Романовы предпочитали юг далекой холодной Сибири, и в один из приездов в Царское Керенского они поставили вопрос о переезде их в Крым (Ливадию). Керенский ответил, что в настоящий момент это совершенно невозможно. Понятно, что он отказывал Романовым в их просьбе не потому, что он сам лично не хотел этого, а потому, что этого не допустили бы рабочие и солдаты. Намечая Тобольск, куда в течение многих лет сами Романовы ссылали на верную смерть революционеров, Временное правительство еще могло надеяться, что массы не воспрепятствуют осуществлению его намерения. По-видимому, этот мотив играл не последнюю роль в решении отправить царскую семью именно в Тобольск.
В первых числах августа в Царское приехал Керенский и устроил совещание с представителями охраны по вопросу о вывозе семьи. Совещание было обставлено весьма конспиративно; о решениях его знал лишь очень ограниченный круг лиц. На совещании были выделены три роты в 330 человек (при 6 офицерах) исключительно почти из младшего командного состава — фронтовиков и георгиевских кавалеров. Этот отряд был заново обмундирован, снабжен новыми винтовками и лично осмотрен Керенским, обещавшим выдавать всем участникам его особые командировочные деньги за все время командировки, о цели которой никому не говорилось.
Начальником отряда был назначен комендант охраны полковник Кобылинский. Последний своей фигурой еще раз подчеркивает, как мало внимания уделяло Временное правительство охране семьи Романовых, фактически предоставляя им возможность бежать из Тобольска.
Жильяр, хорошо знавший Кобылинского и обстановку, в которой ему пришлось работать, пишет в своих воспоминаниях: «Никто не подумал, что несмотря на революцию и состоя, якобы, в противном лагере, он продолжал служить государю императору верой и правдой, терпя грубости и нахальство охраны. Кобылинский сделал для царской семьи все, что мог, и не его вина, если недальновидные монархисты-организаторы не обратились к нему — единственному человеку, который имел полную возможность организовать освобождение царской семьи и ждал только помощи извне, которой он сам не мог призвать, так как был под постоянным надзором враждебно настроенных солдат».
Служа «верой и правдой», Кобылинский скоро завоевал расположение к себе царской семьи, которая видела в нем больше своего человека, чем коменданта охраны. Перед отъездом Николай с признательностью записал в свой дневник: «Кобылинский мой лучший друг».
12 августа царской семье было объявлено об отъезде. Ночью приезжали Керенский и Михаил Александрович для прощания. Керенский напутствовал солдат конвоя приличествующей случаю речью. «Помните, — между прочим, сказал он, — лежачего не бьют. Держите себя вежливо, а не хамами. Не забывайте, что это бывший император. Ни он, ни семья ни в чем не должны испытывать лишений».
Утром 14 августа царская семья была перевезена на автомобилях под конвоем драгун 3 Прибалтийского полка на станцию Александровская. В тот же день два поезда под японским флагом повезли царя и охрану в Сибирь. «Японская миссия Красного Креста», — так значилось на роскошных «международных» вагонах поезда, бешено мчавшегося к Уралу.
Вместе с царской семьей поехали: князь Долгоруков, Татищев, доктор Боткин, преподаватель Жильяр и графиня Гендрикова. Кроме того Романовыми была взята с собою многочисленная прислуга, — начиная от камердинера Николая и кончая поваренком, — в количестве 35 человек. По рангам и профессиям они распределялись так: 3 камердинера, 8 лакеев, 3 повара, 1 поваренок, заведующий погребом, 3 кухонных служителя, официант, 3 прислуги, 2 комнатных девушки, 2 няни, 2 служителя, писец, парикмахер, гардеробщик, чтица и воспитательница.
Кажется, история не знала ни одного преступника, который располагал бы в заключении таким громадным штатом прислуги, какой был предоставлен Николаю с личного согласия Керенского.
В дороге царскую семью сопровождали два представителя Временного правительства — Макаров и Вершинин. Были приняты все меры к тому, чтобы «путешествие» закончилось без инцидентов. Станции, где останавливались поезда, на большом расстоянии оцеплялись войсками местных гарнизонов, и вся публика и лишние служащие на это время удалялись. Во все время стоянок никого из вагонов не выпускали.
Меню завтраков царской семьи в августе и ноябре 1917 года, и в январе 1918 года.
Несмотря на все предосторожности, на двух станциях поезд был все же остановлен для выяснения назначения. На станции Званка местные железнодорожные рабочие потребовали выяснения, кто следует в специальном поезде. Узнав, они спокойно пропустили его дальше. В Перми на вокзал к поезду явились представители местной власти с требованием к уполномоченным Временного правительства предъявить документы и сообщить, по каким нарядам идут поезда и кого в них везут. Документы за подписью Керенского в Перми подействовали, и поезда так же спокойно продолжали свой путь.
Вечером 17 августа поезда прибыли в Тюмень, и Романовы сразу были переведены на пристань р. Тобола, где прихода эшелонов ждали уже 3 парохода: два больших — «Русь» и «Кормилец» — и один буксирный.
Офицеры местного гарнизона, во главе с начальником гарнизона, устроили для прибывших целый парад. Выстроившись у входа на пристань, они при выходе из вагона бывшего царя и его семьи приветствовали их отданием чести.
Царская семья и часть охраны были размещены на пароходе «Русь», остальная охрана на «Кормильце»; буксир же служил для поддержания связи.
К утру был выгружен на пароходы багаж семьи, и в 5 часов утра 18 августа пароходы отправились в Тобольск, вниз по реке Тоболу. На пути лежало село Покровское, родина «друга» царской семьи — Григория Распутина. Дом старца и по величине и по отделке — городской — выделялся из обыкновенных изб села и хорошо был виден с реки. Царская семья, проезжая мимо, собиралась на борту парохода и оживленно делилась воспоминаниями о покойном «друге».
К Тобольску пароходы прибыли вечером 19 августа. Помещение для бывшего царя и охраны ремонтировалось, и семье пришлось пробыть несколько дней на пароходе.
Пользуясь неожиданной остановкой, вежливые уполномоченные Временного правительства устроили увеселительную прогулку в Абалак-ский монастырь, находящийся вверх по реке, немного выше Тобольска. Здесь для семьи служили специальное богослужение, на котором она присутствовала, окруженная плачущими и вздыхающими богомольцами.
Довольно бойкий торговый пункт — перевал от фабричной промышленности к пушнине и рыбе дальнего Севера — Тобольск в политическом отношении всегда был отсталым и реакционным центром. После Февральской революции здесь, как повсюду в России, образовался Совет депутатов. В нем преобладали эсеры и меньшевики, в большинстве местные ссыльные, по разным причинам застрявшие в Тобольске. Совет не имел большого влияния, и фактически власть была полностью в руках губернского комиссара Временного правительства и городской думы.
С приездом семьи Романовых и отряда охраны Совет и «местная власть» стушевались: всем и всему тон стали задавать те, которые были ближе к делу охраны бывшего царя.
Семья Романовых заняла большой и просторный бывш. губернаторский дом на улице Свободы, получившей такое название после переворота. Приехавшие с ней «свитские» поместились напротив, в бывш. доме купца Корнилова.
В первый же день пребывания семьи в Тобольске произошел инцидент, сразу обостривший отношения между охраной и заключенными. Днем вся семья со «свитой» и с представителями Временного правительства Вершининым и Макаровым, без всякой охраны, ушли в дом Корнилова, где и пробыли довольно долго, осматривая помещение дома. В связи с этим состоялось собрание отряда. На нем от Вершинина и Макарова потребовали объяснений, почему они разрешили свободные прогулки бывш. царской семье. Испугавшиеся представители Временного правительства оправдывались, ссылаясь на инструкцию, утвержденную правительством, об охране бывш. царя и его семьи. В их объяснении сущность инструкции сводилась к охранению семьи Романовых исключительно лишь в целях их личной безопасности, а не как арестованных.
Среди солдат охраны это вызвало сильное недовольство. Вынесено было постановление — с инструкцией Временного правительства не считаться. Вершинину и Макарову было предложено заключить Николая Романова под строгий надзор охраны, для чего кругом дома и внутри поставить часовых, ночью выставлять добавочные посты и назначать три смены патрулей для обхода прилегающих к губернаторскому дому улиц.
Кроме того, решено было немедленно приступить к постановке высокого забора около дома и огородить место, куда Николай и его семья могут выходить гулять два раза в день: от 10 до 12 и от 2 до 4 часов. Далее постановлено было предоставить Романовым право раз в неделю посещать под конвоем церковь под названием «Покрова богородицы», расположенную вблизи дома.
Требования, предъявленные общим собранием, были приняты представителями Временного правительства, и в тот же день было приступлено к постройке забора и выставлены караулы.
Вершинин и Макаров, пробыв в Тобольске еще два-три дня, уехали обратно в Петроград. Вскоре после их отъезда прибыл в отряд новый назначенный комиссар Временного правительства — эсер Панкратов. С 1 сентября вся охрана перешла в его ведение, ему же подчинялся и полковник Кобылинский. Свою роль комиссара Панкратов понимал довольно своеобразно. В этом отношении очень характерна его первая встреча с царской семьей, им лично описанная.
«2 сентября, — повествует он, — я отправился в губернаторский дом. Не желая нарушать приличия, я заявил камердинеру бывшего царя, чтобы он сообщил о моем прибытии и что я желаю видеть бывш. царя…
— Здравствуйте, — сказал Николай Александрович, протягивая мне руку, — благополучно доехали?
— Благодарю вас, хорошо, — ответил я, протягивая свою руку.
— Как здоровье Александра Федоровича Керенского? — спросил бывший царь.
В этом вопросе звучала какая-то неподдельная искренность, соединенная с симпатией и даже признательностью. Я ответил на этот вопрос коротким ответом и спросил о здоровье бывшего царя и всей его семьи.
— Ничего, слава богу, — ответил он.
После такого обмена взаимными приветствиями и справками о здоровье беседа перешла на «деловые» вопросы.
— Не можете ли вы разрешить мне пилить дрова? — вдруг заявил он. — Я люблю такую работу.
— Быть может, желаете столярную мастерскую иметь? Эта работа интереснее, — предложил я.
— Прикажите лучше привезти к нам на двор лесу и дать пилу, — возразил Николай Александрович.
— Завтра же все это будет сделано.
— Могу ли я переписываться с родными?
— Конечно. Имеются ли у вас книги?
— Даже много, но почему-то иностранные журналы мы не получаем, разве это запрещено нам?
— Это, вероятно, по вине почты. Я наведу справки. Во всяком случае ваши газеты и журналы не будут задерживаться!
— Не будет ли зимой здесь холодновато жить, зал большой? — заметил бывший царь.
— Надо постараться, чтобы этого не было. Придется все печи осмотреть, исправить. А топлива здесь достаточно, — ответил я…
Если у вас будут какие-либо заявления, можете обратиться ко мне, — сказал я, уходя».
Под недреманным оком такого «доброго и сердечного» комиссара жизнь царской семьи, окруженной заботами многочисленной челяди и самого комиссара, проходила спокойно и чинно по заведенному распорядку. Недостатка в средствах семья не ощущала, так как Романовы в то время могли свободно распоряжаться своими громадными средствами, находившимися в банках. По самому скромному подсчету они определялись более чем в 14 млн. руб. Это давало возможность недурно жить не только самой семье, но и всей многочисленной прислуге, приехавшей с ними.
Один из солдат охраны, П. М. Матвеев, так свидетельствует об этом благополучии: «Все продукты для Романовых закупались на базаре. В тех же случаях, когда на базаре каких-либо продуктов не имелось, как например сахару, то это с избытком пополнялось приношениями монашек окрестных монастырей. За честь выпить стакан кофе на кухне бывшего царя эти чернохвостницы из отдаленных монастырей приносили Романовым в неисчислимом количестве свои подарки в виде сахара, масла, сливок, яиц и проч. снеди; об уплате за эти продукты не могло быть и речи».
Не забывали Романовых и их «друзья», оставшиеся на свободе, присылая им регулярно деньги и разного рода посылки.
Поддерживая тесную связь со своими «друзьями», Романовы в свою очередь не забывали их. В переписке между Александрой и Вырубовой почти в каждом письме встречаем: «Посылаю макароны, колбасу, кофе — хотя и пост теперь». «Посылаю еще муки; надеюсь, съедобное, которое я посылаю тебе через Лошкаревых и Кра-руп»… и т. д.
Это показывает, что связь семьи с центром, куда ездили специальные «курьеры-добровольцы», отвозившие почту и посылки, была весьма хорошо налажена. Об этом можно, между прочим, судить из следующего случая. Как-то в Тобольск в адрес Романовых прибыл груз в несколько ящиков. Полковник Кобылинский предложил солдатам отряда, за особую плату, произвести выгрузку ящиков. На прибывших нескольких тяжелых ящиках были пометки: «посуда», «теплые вещи», «фрукты» и т. д.
При перегрузке один из этих ящиков разбился. В нем оказалось 20 четвертей спирта. Солдаты охраны тогда решили вскрыть и другие. В одном из них оказался также спирт, а в остальных вино. Это вызвало возбуждение среди солдат охраны и местных тобольских жителей. Все вино и спирт тут же на пристани были вылиты в Иртыш.
Романовы этим остались весьма недовольны, хотя, по словам охраны, недостатка в спиртных напитках у них не было, и за обедом всегда подавалось вино, а для Николая — графинчик с водкой.
«Друзья» заботились также и о «духовной пище» заключенных, снабжая их книгами, журналами и газетами.
«Кроме русских газет, Николай получал английские, французские газеты и журналы. Кто-то, очевидно зная вкус бывшего царя, присылал ему довольно веселые журнальчики».
Днем семья проводила время в прогулках во дворе дома; играли в городки или занимались пилкой дров, для чего были куплены пилы и топоры и на двор им возились дрова.
«Вечером, — пишет Жильяр, — все приближенные собирались в кругу царской семьи… Устраивались игры и всячески старались найти способ рассеять как-нибудь узников в тяжелом однообразии их жизни. Император часто читал вслух, в то время как великие княжны работали над каким-нибудь рукоделием или же играли с нами. Императрица обыкновенно играла одну или две партии в безик с генералом Татищевым, а затем бралась в свою очередь за работу или же лежала, вытянувшись в кресле. И в такой-то мирной, чисто семейной обстановке, — заключает Жильяр, — мы проводили долгие зимние вечера».
Как видим, в тобольской ссылке жилось не худо. Все оставшиеся в живых приближенные Романовых, бывшие с ними, отмечают, что первые полтора-два месяца пребывания в Тобольске были лучшими для царской семьи за все время их заключения. По их же словам, условия заключения в достаточной мере походили на царскосельские и заключенным предоставлялось все необходимое.
Если бы солдаты охраны в первый же день не ограничили территорию для бывшего царского «двора» двором дома, то пребывание Романовых в Тобольске мало походило бы на заключение арестованных. Они могли бы коротать дни в надежде на освобождение гораздо лучше, чем в Царском Селе.
Николай и его семья лично и через своих приближенных проявляли большую настойчивость, чтобы им разрешили не только посещение церкви, чего они добились, но и прогулки по городу и в окрестностях. Они неоднократно обращались с такого рода настойчивыми просьбами к Панкратову.
Лично сам он ничего не имел против таких прогулок, но ему приходилось считаться с враждебным настроением солдат охраны и местного населения ко всякого рода смягчениям режима заключенных. Это было главной причиной, заставлявшей «доброго и сердечного» комиссара каждый раз отказывать Романовым в их просьбе. Будь несколько иное отношение к ним со стороны солдат охраны и местного населения, он, наверное, бы, удовлетворил их просьбу.
В своих воспоминаниях Панкратов приводит следующий интересный разговор с Николаем на эту тему:
— Я хотел бы просить вас разрешить с семьей осмотреть город.
— Весьма охотно бы это сделал, если бы имел разрешение от Временного правительства. Кроме того, есть еще и другие мотивы.
— Вы боитесь, что я убегу? — перебивает меня Николай Александрович.
Это менее всего, — возражаю ему, — я уверен, что вы и попытки такой не сделаете.