В феврале 1906 года Куличевская приступила к постановке нового балета для ежегодного экзаменационного спектакля — одноактного балета «Принц-садовник». Либретто было написано Валерианом Светловым по мотивам сказки Андерсена «Свинопас». Светлов часто приходил посмотреть репетиции своего балета. Ведущие партии были распределены между выпускницами класса Куличевской и выпускниками класса Обухова. При этом главная роль Принца Лангфруа была доверена воспитаннику Вацлаву Нижинскому, который танцевал с выпускницей Людмилой Шоллар. Михаил Фокин же для программы поставил одноактный балет «Сон в летнюю ночь», где специально для Вацлава поставил целых четыре (!) танца, которые, не выпускник Нижинский танцевал с выпускницами. В том числе «Вальс-фантазию» на музыку Глинки и «Полёт бабочек» на музыку Шопена с Еленой Смирновой. В дивертисменте Нижинский танцевал ещё две вариации с Л. Шоллар из балетов «Фауст» и «Царь Кандавл».
Людмила Шоллар, Мариинский театр, начало 1900-х годов
Премьера танца «Полёт бабочек», поставленного Михаилом Фокиным для Нижинского и его партнёрши Смирновой, состоялась 12 (25) февраля на концерте в зале Дворянского собрания. Сам Фокин выступил на этом концерте с номером «Лезгинка». То есть 16-ти летний ученик Нижинский выступал на одной сцене на равных со своим учителем. После балета «Ацис и Галатея» Фокин будет занимать Нижинского в каждой своей постановке.
Экзаменационный спектакль должен был состояться 26 марта, и в течение нескольких недель до этого Вацлав и Броня с волнением ждали приезда отца, которого они не видели уже шесть лет. Броня очень любила отца и, несмотря на безмерное горе матери, не осуждала его. Элеонора учила детей: «То, что происходит между отцом и матерью не должно влиять на любовь детей к своим родителям». Но Вацлав категорически осуждал Томаша. Встав на сторону матери и ожидая визит отца, он с гордостью говорил ей: «Пусть отец посмотрит на меня и увидит, как я вырос без него, только с тобой, мамуся. Пусть он увидит меня на сцене!».
Ещё осенью Элеонора начала давать уроки танцев в большой гостиной их новой квартиры на Николаевской улице. И Томаш, видимо, вспомнив о существовании своей семьи, стал присылать немного денег, хотя и не всегда вовремя. К Рождеству мать смогла выкупить мандолину Вацлава и вернуть пять рублей Броне за проданные книги. Элеонора даже сделала Вацлаву подарок. Теперь, когда после осенних волнений воспитанникам разрешили носить собственную обувь, воротнички и манжеты, мать купила Вацлаву туфли, похожие на те, что носили студенты юридического факультета — из очень тонкой лайковой кожи, плотно облегающие ногу, с длинными заострёнными носками. Во всей школе только у Вацлава были такие красивые туфли. Элеонора также купила ему воротнички и манжеты к синему пиджаку. Над верхней губой Вацлава начали пробиваться усы, и в своем тёмно-синем пиджаке с белым накрахмаленным воротничком и манжетами он выглядел очень взрослым и красивым. И Вацлав одержал ещё одну победу над более старшими одноклассниками. Как написал Анатолий Бурман: «В этом возрасте он был необычайно зрелым, поэтому школа отправила его в парикмахерскую для первого бритья. Нижинский был мужчиной!».
Вацлав Нижинский в школьном мундире. 1907 год
Действительно, Вацлав вырос, возмужал и выглядел великолепно не только на сцене, но и в жизни. Он был среднего роста и очень гармонично сложен, его тело имело идеальные пропорции. Уникальное мышечное развитие, тонкая талия, сила и грациозность одновременно. У него была очень лёгкая походка. Даже при обычной ходьбе, казалось, что он невесомый, что его ноги не касаются земли. Вацлав всегда держал голову слегка запрокинутой назад на своей длинной шее. Его красивые черты лица: высокие скулы, прекрасные карие глаза с необычным разрезом и длинными тёмными ресницами, чётко очерченные чистые округлые губы, мужественный подбородок с ямочкой — привлекали внимание. Его волосы были всегда тщательно причесаны, а одежда безукоризненно аккуратной: отглаженный школьный мундир, белоснежные воротничок и манжеты, элегантная обувь. В школе Броня постоянно слышала, как её подруги-одноклассницы и выпускницы шептались и вздыхали: «Ах, Нижинский!» и говорили ей: «Броня, передай Вацлаву, что я его обожаю».
Томаш приехал в Санкт-Петербург на экзаменационный спектакль, но жил не дома, и дети не видели его до самого дня своего выступления. В этот день в большом танцевальном зале был устроен приём для родителей. Стулья стояли по всему периметру зала, Броня сидела рядом с матерью лицом ко входу. Когда отец вошёл, ему пришлось пересечь весь зал, чтобы присоединиться к ним. Он пришёл прямо с прослушивания, проходившего в театре «Буфф», одетый в чёрный смокинг с бриллиантовыми запонками и тремя бриллиантовыми пуговицами-гвоздиками спереди рубашки, в чёрных лакированных туфлях. Когда он пересекал зал, все головы повернулись в его сторону.
Броне было очень больно приветствовать любимого отца, впервые после шести лет разлуки, в присутствии всех этих людей. Вацлав вошёл чуть позже и кивком поздоровался с отцом. Вацлав был очень бледным и заметно нервничал. Он держался подальше от отца и так же, как и Броня был смущён внешним видом Томаша, который выглядел так неуместно нарядно разодетым среди других родителей.
Приём был недолгим, после него воспитанники поехали в Мариинский театр на выступление в спектакле. Броня танцевала в номере «Шёпот цветов» в балете «Принц-садовник» среди девушек-выпускниц. В антракте отец обнял её и сказал: «Ты была очень хороша, но ты должна продолжать усердно работать».
У Вацлава в балете «Сон в летнюю ночь» было очень эффектное соло. Хореография Фокина воодушевляла его. Вацлав не стремился поразить публику виртуозной техникой, но танцуя, весь сверкал и искрился в воздухе, казалось, что свет, который он излучает, заполняет всю сцену. Лёгкость и индивидуальный стиль Нижинского так же поразительно проявлялись и в дуэте с партнёршей. Один из критиков позже написал про танец Нижинского и Смирновой «Полёт бабочек»: «Они порхали над сценой в своем па-де-де, их танец сплетался в один непрерывный полёт».
Из дневника Директора Императорских театров В. А. Теляковского: «Сегодня (26 марта) вечером состоялся экзаменационный спектакль балетного отделения по прилагаемой программе. Лучше всех оказались воспитанница Смирнова и воспитанник Нижинский… Театр был битком набит приглашёнными и, к моему огорчению, публика вела себя не как на экзамене, а как на представлении. Всё время аплодировали и даже требовали повторения отдельных номеров, но, конечно, повторения я не допустил…».
Программа Мариинского театра от 26-го марта 1906 года
Бронислава думала, что отец, увидев своего сына танцующим на лучшей сцене России и услышав аплодисменты и похвалы в его адрес, будет гордиться Вацлавом. Но, к удивлению Брони, отец не только не выразил своего восхищения талантом сына, а подверг Вацлава суровой критике. Отец заявил, что Вацлаву предстоит пройти ещё долгий путь и много работать, чтобы стать первым танцовщиком Императорских театров. Затем Томаш добавил: «Помни, Вацлав, что не надо привлекать к себе внимание в па-де-де, здесь ты всего лишь партнёр балерины, её носильщик (портье)». Видимо Вацлава задело слово «портье», но он ответил отцу совершенно спокойно: «На сцене я вообще не пытаюсь выставлять себя напоказ. Меня вдохновляет танец, и я тоже танцую па-де-де. Я исполняю то, что поставили для меня мои учителя — первые танцовщики Фокин и Обухов».
Критика отца больно ранила чувства Вацлава, тем более, что они не виделись много лет, на протяжении которых Томаш не проявлял никакого интереса к жизни своих детей, совсем не поддерживал их морально, а материально — очень скудно и нерегулярно. Вместе с матерью дети переживали тяжёлые времена настоящей нищеты, когда им приходилось даже закладывать личные вещи. И теперь, когда Вацлав вырос без поддержки и участия отца, превратился в прекрасного юношу и стал в свои 17 лет уже знаменитостью, отец явился неуместно одетым, сверкающим бриллиантами на глазах у всего Училища, где все знали о бедности семьи Нижинских, и наговорил сыну много неодобрительных слов. Конечно, Вацлаву было больно и обидно, тем более, что от природы он обладал повышенной душевной чувствительностью.
На следующее утро Вацлав предложил отцу показать Императорскую Театральную школу, в которой они провели столько лет. Вацлав, Броня и Томаш пришли в репетиционный зал. Всех воспитанников распустили на пасхальные каникулы и школа была пуста. Перед зеркалом отец начал напевать мелодию и небрежно сделал несколько танцевальных па. «Ваца, вчера ты показал себя классическим танцовщиком, но я хочу показать тебе несколько моих собственных танцев, возможно они окажутся тебе полезны», — усмехаясь сказал отец.
Дети не видели своего отца танцующим со времени его выступления в театре «Аркадия» в Новой деревне в 1897 году. И теперь завороженно наблюдали за его танцем невиданной технической сложности. Было невозможно отличить начало па от последующего движения, учитывая силу и скорость танца, который он исполнял так легко и с такой точностью. Изумляла виртуозность его пируэтов, которые он делал с головокружительной скоростью, пригибаясь к земле, где по мере того, как он вращался всё быстрее и быстрее, очертания его тела расплывались, пока не исчезали вовсе как лопасти вращающегося вентилятора.
Прыжок отца, как и у Вацлава, был огромен, и он тоже обладал этим особым даром — способностью зависать и парить в воздухе, а затем падать вниз по желанию, либо мягко и деликатно, либо сильно и быстро как камень. В русском танце Томаш поразил, когда одним прыжком преодолел по диагонали половину зала и приземлился посередине в позе «присядки» и, наращивая скорость, заскользил вперед на внутренней стороне подошв своих ботинок, как будто на коньках. Дети были поражены, увидев, как отец мчится со всё возрастающей скоростью и вот-вот врежется в рояль, но он резко затормозил, прекрасно контролируя все свои движения. Наблюдая за отцом, Вацлав и Броня заметили, что некоторые из его физических черт передались им. Их ноги и ступни имели одинаковую силу и форму мускулатуры.
На следующий день Томаш был счастлив узнать, что ему предложили контракт в постановке оперетты «Веселая вдова» в Москве, и перед своим отъездом он один отправился навестить в санатории Стасика. После того, как отец уехал, Броня проплакала три дня. Вацлав успокаивал её: «О чём ты плачешь, Броня? Лучше, чтобы такого отца больше не было с нами». А Элеонора печально добавила: «Твой отец сам захотел жить отдельно от своей семьи, часто он полностью забывал о нас».
9 апреля, в воскресенье, состоялось повторение экзаменационного спектакля для приглашённых лиц, в котором Нижинский снова блистал на сцене Мариинского театра весь вечер. На следующий день в «Петербургской газете» написали: «Воспитанник Нижинский танцевал в обоих балетах и дивертисменте при несмолкаемых аплодисментах зала. Это вполне готовый классический танцовщик изящного стиля с поразительной элевацией».
А в журнале «Театр и искусство» от 16 апреля театральный критик Нинов написал: «Г. Фокин распорядился „Сном в летнюю ночь“ прекрасно, вставив туда ещё два номера: „Полёт бабочек“ муз. Шопена и известный вальс — фантазия муз. Глинки. Г. Фокин обнаружил много вкуса в постановке: она у него, притом, своеобразна, а некоторые группы прямо очаровательны… Главным гвоздём спектакля явилась выпускная ученица г. Фокина — Смирнова и воспитанник класса г. Обухова, Нижинский. Они уже знакомы публике по прошлому году и, конечно, благодаря им, театр был переполнен. Лучше того, как танцует воспитанник Нижинский, — требовать нельзя; можно только опасаться, что он утратит свой природный феноменальный баллон, если станет злоупотреблять гротесками. Пока-же, — это классический танцовщик чистого стиля и редких природных данных. Остаётся пожалеть, что балетная бюрократия собирается продержать до будущего года в стенах школы Нижинского… „Полёт бабочек“ с муз. Шопена в исполнении г-жи Смирновой и воспитанника Нижинского был хореографическим шедевром…».
«Театр и искусство» от 16 апреля 1906 года. Фрагмент статьи
Как видим, Михаил Фокин «прекрасно распорядился» талантом ученика Нижинского и задействовал его во всех своих постановках, начиная с самых ранних. (Вспомним свидетельство М. Горшковой, как Вацлав фактически «вытянул» постановку балета «Ацис и Галатея» своим танцем среди целой группы фавнов). И успех Фокина как балетмейстера с самого начала состоялся во многом благодаря мальчику-гению Нижинскому. Спустя много лет Михаил Фокин в своих воспоминаниях будет категорически отрицать успех своих балетов участием в них в главных партиях Нижинского. Причём не только успех самых ранних своих постановок, но и даже триумф в первом «Русском сезоне» в Париже в 1909 году. Фокин будет всячески занижать роль Нижинского, уверяя, что его выступления не выделялись на общем высоком уровне всей труппы. (Вспомним, что Нижинский был награждён орденом «Академических пальм» от французского правительства после первого же сезона). Но, чтобы не писал Фокин, архивная пресса тех лет сохранила для нас, потомков, правду, даже спустя десятилетия после этих событий. И сегодня мы можем прочитать, что ещё в 1906 году, за год до окончания школы, Нижинский уже собирал переполненный зал Мариинского театра при несмолкаемых аплодисментах. И вспомним ещё раз ложные утверждения, что Нижинский остался незамеченным после окончания Училища и, что только благодаря Дягилеву… и т. д., и т. п.
Программа Мариинского театра от 9-го апреля 1906 года с комментариями зрителя. Справа внизу можно различить запись: «Нижинский прямо сам воздух. Удивительный танцор! Сила, полёт, скорый темп и (3 сл. нрзбр.). Он — вне конкурса».
Учебный год закончился в конце мая, и после всех экзаменов состоялась официальная ежегодная церемония вручения призов. Присутствовала вся администрация школы, а также Дирекция Императорских Театров и большинство родителей. Сначала были объявлены имена выпускников школы, затем были вручены различные призы и сертификаты. Далее шёл список поощрений в каждом классе, как по общеобразовательным предметам, так и по танцам. Было объявлено, что воспитанник Нижинский переводится в V класс (последний класс по академическим предметам), что его стипендия Шарля Луи Дидло для получения образования заканчивается и, что он будет переведен на государственный счёт.
В женском отделении было объявлено, что, несмотря на отличные успехи воспитанницы Брониславы Нижинской, она остаётся на второй год в IV классе, так как она слишком молода (15 лет), чтобы перевести её в последний академический класс.
В этом 1906 году обучение в Училище закончил Анатолий Бурман, друг Вацлава. А также Георгий Бабич, его однокашник, который был одним из самых злостных мучителей Вацлава, особенно в начальных классах. Годом ранее из Училища был выпущен Илиодор Лукьянов, который был одним из виновником трагического несчастного случая, произошедшего с Вацлавом, и вместе с которым Вацлав не раз попадал в неприятные ситуации. Все трое — Бурман, Бабич и Лукьянов — закончили Училище просто с аттестатами, без похвальных листов и наград.
Выпускная группа воспитанников Санкт-Петербургского Императорского Театрального Училища 1906 года. Слева направо: Г. И. Бабич, Н. А. Исаев, А. М. Потанин, А. М. Бурман, А. Г. Иванов
Ведомость с отметками об успехах и поведении воспитанника Бурмана Анатолия за 1905/1906 учебный год. Копия из личного архива автора. Публикуется впервые. (Источник: РГИА Фонд 498 Опись 1 Дело 6520)
Как видно из приведённой ведомости, Анатолий Бурман закончил Училище с двумя оценками «удовлетворительно» — 8 баллов — по французскому языку и по теории балетного искусства. Также у него были довольно низкие оценки по балетным танцам и по музыке (рояль) годовой балл был — 9, а экзаменационный — 10 (по окончании IV класса у Бурмана годовая оценка по музыке была и вовсе — 6), и это удивительно, потому как он пишет, что хорошо играл на рояле и часто аккомпанировал Вацлаву во время занятий балетом. Напомню, что отец Бурмана был пианистом. Также напомню, что у Нижинского выпускной балл по классу рояля был — 12. При этом Стравинский и Фокин оставили свидетельства, что Нижинский был немузыкален.
И. Стравинский «Хроника моей жизни»: «…Отсутствие у него (Нижинского) самых элементарных сведений о музыке было совершенно очевидным. Бедный малый не умел читать ноты, не играл ни на одном инструменте».
Из письма М. Фокина М. В. Борисоглебскому (апрель 1941 г.): «…Прочтя у Ромолы о том, какой музыкант был Вацлав, я запросил Бурмана (тоже автора лживой книги о Нижинском). Он (однокашник Нижинского) ответил мне о потрясающей немузыкальности Нижинского. В письме он мог сказать правду, но в книге о Нижинском надо врать, а то получается неинтересно».
Не очень понятно почему хореограф Фокин, который проработал с Нижинским с 1905 по 1913 годы и ставил на него свои балеты, запрашивает у Бурмана-однокашника (лживого с его точки зрения) о музыкальности Вацлава. Неужели за все эти годы совместной работы Фокин так и не заметил, какова была музыкальность Нижинского, насколько тот слышал и тонко чувствовал музыку, когда танцевал? Ведь, в конце концов, музыкальность танцовщика определяется не умением играть на музыкальных инструментах. И, вообще, очень сомнительно, что Бурман, имея оценки по музыке значительно ниже, сообщил о «потрясающей немузыкальности» Вацлава. И школьные ведомости с отметками, которые мы видим, являются неоспоримым документальным доказательством, что всё, что написали Фокин и Стравинский о «немузыкальности» Нижинского является откровенной ложью.
Мало того, сам Фокин окончил Училище по классу рояля с баллом всего 8 (удовлетворительно)!!!
Даже Дягилев в конце жизни в беседах с Игорем Маркевичем, 16-ти летним гимназистом-музыкантом и последним своим страстным увлечением, признавал, что Нижинский был невероятно одарён музыкально, и прекрасно, на слух, играл на рояле и многих других музыкальных инструментах.
В конце этой главы я хочу привести ещё две школьные ведомости для сравнительного анализа. Мы увидим, как учились Вацлав Нижинский и Георгий Розай в 1905/1906 учебном году в IV классе Императорского Театрального Училища. Как мы помним, Георгий Розай был самым злобным и непримиримым завистником Нижинского, и на протяжении всех школьных лет старался превратить его жизнь в ад. И одним из поводов для издевательств над Вацлавом было, что тот был «тупоголовый», не мог быстро запоминать уроки и на выполнение домашних заданий у него уходило больше времени, чем у остальных.
И вот, давайте сравним:
Школьные ведомости учащихся В. Нижинского и Г. Розая за 1905/1906 учебный год. Копия из личного архива автора. Публикуется впервые. (Источник: РГИА Фонд № 498 опись № 1 дело № 6520)
Не уверена, что здесь нужны какие-либо комментарии, но всё же. Первое, что бросается в глаза — это поведение. У Нижинского весь год — 12 баллов, у Розая же есть даже 5 баллов (неудовлетворительно). Из Устава Училища: «Отметка по поведению ниже 5, ставится тем учащимся, которые по своей нравственности не могут быть терпимы в Училище». Розай ходил по самому краю. Далее: по правилам, если у воспитанника хорошая успеваемость, он не был обязан сдавать экзамены по всем предметам (кроме выпускного года), а только в соответствии с постановлением Конференции. Как видим, Вацлав сдавал экзамены только по русскому и французскому языкам и по географии. Розай же сдавал все предметы, да ещё с пересдачей. Какие отметки он получил — мы тоже видим (ниже 6 — неудовлетворительная оценка). Но и Нижинский, и Розай переведены в 5-й выпускной класс.
Обращает на себя внимание оценка по предмету «Выразительное чтение». У Вацлава — 10 баллов (очень хорошо), что тоже опровергает утверждение, плотно укоренившееся в сознании потомков, что у Нижинского были проблемы с речью. По теории балетного искусства у Вацлава — 11 баллов. И, конечно же, что касается балетных танцев. Как бы Розай не пытался доказать, что он танцует не хуже Нижинского, но оценки честно показывают кто как танцевал. При этом надо помнить, что балл 12 по балетным танцам ставили только в экстраординарных случаях.
При такой разнице в успеваемости, именно Вацлав Нижинский вошёл в историю как «тупоголовый» и плохо обучаемый, а Георгий Розай был одним из тех, кто создавал ему такую репутацию.
Группа воспитанников во дворе Императорского Театрального Училища. Сидят: Л. И. Гончаров, Б. И. Бочаров, В. Ф. Нижинский, А. А. Орлов, А. А. Христапсон. Стоят: А. А. Эрлер, Н. А. Исаев, П. А. Лауберг (воспитатель), Г. А. Розай, В. М. Фёдоров. Санкт-Петербург. Весна 1906 года. На этом фото видно, что даже сидя, Нижинский выглядит крупнее многих своих одноклассников, хотя он один из самых младших. И внешне он тоже выделяется среди других. Заверения Т. Карсавиной, В. Красовской и др., что из-за невзрачной внешности и малого роста, будущее Нижинского было неопределённым, являются недостоверными.
В дальнейшем репутацию «тупицы» Нижинскому создавали многие: коллеги по Мариинскому театру (например, Ф. Лопухов, который учился хуже Вацлава, как мы помним), многие соратники из «Русских балетов», затем С. Лифарь (который сам никогда не видел Нижинского в добром здравии), а затем эстафету перехватили биографы. И вот уже в 1970-х годах, Ричард Бакл, признанный официальным биографом Нижинского, продолжил эту традицию.
И вот Ричард Бакл пишет: «Нижинский уже восьмой год обучался в балетной школе, став студентом старших классов. Он оставался молчаливым и всегда предпочитал держаться в тени (что-то по описаниям Брониславы и Анатолия Бурмана мы этого не заметили — прим. автора). Он по-прежнему отставал в науках (но достаточно посмотреть на ведомости восьмого года обучения (1905/1906) с отметками, чтобы увидеть, как учился Вацлав, а как Розай — прим. автора), но был первым в танцевальном классе… Благодаря исключительным способностям его могли бы выпустить из школы…, если бы только он мог сдать экзамены по другим предметам, кроме танца и музыки» (см. ведомости выше — оценки 9, 10, 11 (хорошо и очень хорошо) — по академическим предметам — прим. автора).
Имея документальные доказательства, можно с уверенностью утверждать, что Ричард Бакл написал откровенную ложь. При этом его биография Нижинского переиздавалась три (!) раза, переведена на десятки языков и продана в миллионах экземпляров по всему миру. После такой доказанной откровенной лжи можно ставить под сомнение всё, что написал этот «официальный биограф». Ну ладно Бакл, но наша уважаемая В. М. Красовская, которая тоже пишет, что Нижинский был «тупой» и «недалёкий». При этом ей совершенно не составляло труда, живя в Ленинграде, пойти в архив, найти эти ведомости и изучить их. Но Вера Михайловна этого не сделала, а предпочла подтвердить репутацию Нижинского как «тупицы». Причём не только на его Родине, но и за рубежом, так как её книга была переведена на английский язык и издана в США.
И вот прошло более 100 лет, и, чтобы найти правду я поехала в Санкт-Петербург и нашла эти ведомости, и опубликовала их в этой своей книге. И правда вышла наружу. Потому что у правды нет срока давности. Просто она может быть никому не нужна до поры до времени. Как эти школьные ведомости, которые никому не были нужны 117 лет. Никому, кроме меня. Возможно, и не будут нужны никому, кроме меня. Но мне это неважно. И пусть все эти современные историки балета, лекторы, блогеры и даже балетные авторитеты продолжают с удовольствием смаковать, что Нижинский был «тупой», так как был необучаемый, но я искала правду и нашла её.
И пока это только школьные оценки Вацлава, всего лишь капля правды, но у него была впереди ещё целая жизнь, о которой все эти однокашники, соратники, биографы и т. п. написали столько заведомой лжи, что опровергнуть её очень сложно. Сложно, но не невозможно…