Когда Вацлав около двух месяцев лежал в госпитале после тяжёлой травмы, его регулярно навещала вся семья Анатолия Бурмана. Кроме отца и матери, у Толи были ещё брат и сестра. Их отец был дворянином, по профессии — пианистом. Он хорошо знал польский язык, так как долгое время жил в Варшаве. Чтобы утешить Элеонору и сделать ей приятное, он разговаривал с ней на польском языке. Всё это сблизило две семьи и они стали друзьями.

Все трое Нижинских стали постоянными гостями в семье Бурман. Все праздники и семейные торжества теперь они отмечали вместе. Весёлые гадания на Рождество, совместные гуляния на Масленицу, вечеринки на Пасху, взаимные подарки.

Анатолий Бурман пишет, что как его личный друг Вацлав всегда был безупречен. Вацлав всегда сражался за Толю, если хоть один человек осмеливался говорить против него. Позже много раз Нижинский спасал Бурмана в сложных ситуациях. За все годы их дружбы Вацлав не совершил ни одной подлости или даже просто малодушного поступка. Он был очень надёжным другом — верным и великодушным. Он доверял Толе свои радости и горести, тайны и мечты. Вацлав рассказывал ему о всех девочках, в которых был влюблён. Однажды на Рождество Вацлав доверительно рассказал Толе своё желание, которое загадал: «Я мечтаю стать солистом Мариинского театра, зарабатывать сто рублей в месяц и сменить нашу квартиру» (Это был период, когда Нижинские жили в очень бедной, маленькой квартирке. Как же скромны были мечты юного Гения!). Таким прекрасным другом Нижинский оставался всегда, даже на вершине своей славы, пока болезнь не овладела им.

Вацлав обожал праздник Пасхи. Нижинские и Бурманы всегда отмечали её вместе как одна большая семья. После застолья обычно следовала вечеринка, на которой все пели, танцевали, смеялись. Вацлав всегда устраивал специальное соло по этому случаю. Всю свою жизнь потом Анатолий вспоминал, как Вацлав танцевал на этих семейных праздниках. «Я до сих пор вижу, как он танцует со всей присущей юности самозабвенностью в самой большой комнате нашего дома, выделывая пируэты, которым было суждено прославить его. Пируэты, которые он изобрёл, чтобы заставить весь мир восхищаться его мастерством в этом самом сложном искусстве — танце».

«В честь мадам Нижинской мой отец всегда устраивал специальный музыкальный вечер, потому что она очень любила музыку Польши. Мой отец понимал голод её сердца, он играл для неё народные польские песни, мазурки, полонезы. Иногда она начинала плакать, и мой отец утешал её: „Не плачьте, однажды Вы вернётесь и снова увидите старую Варшаву!“».

«Однажды мадам Нижинская, потрясенная мастерством Вацлава, нежно поцеловала его и тихо сказала: „Ваца, у меня есть одна молитва, одна надежда! Когда ты прославишься и весь мир узнает, что ты великий танцор, поезжай тогда в Варшаву и станцуй там свой самый великий танец для меня! Ибо в Варшаве моё сердце — моя жизнь!“».

«И всё же, как Вацлав ни старался, он так и не сдержал этого обещания, данного своей матери. Препятствия вставали на его пути всякий раз, когда он пытался выполнить желание матери. Это была одна из скрытых печалей Вацлава — он никогда не танцевал в Варшаве, как просила его мать в тот счастливый Пасхальный день».

«Всю ночь и до полудня мы танцевали, пели и были счастливы. Затем Нижинские возвращались в свою квартиру, унося с собой сам дух нашего веселья. И мы тихо думали о праздниках, которые стали намного радостнее с тех пор, как мы подружились с великодушными Нижинскими».

К сожалению, эта дружба не выдержала испытаний обстоятельствами. Когда отец Анатолия Бурмана узнал, в какое общество, почти сразу после окончания школы, хитростью и интригами втягивают Вацлава, он был шокирован. Но ещё большее потрясение он испытал, когда понял, что это происходило при активном поощрении матери Вацлава. Реакция отца Бурмана была не просто нетерпимой, а буквально агрессивной. Он знал Вацлава с детства и видел, насколько тот благоговел перед женским полом с ранних лет. У отца Бурмана не укладывалось в голове как Элеонора, с которой его семью связывала многолетняя дружба и которую он хорошо знал и уважал, могла собственными руками толкать своего сына в подобную среду. А когда отец Анатолия узнал, что и его сына тоже пытаются втянуть туда, он категорически запретил ему ходить в гости к Нижинским и больше никогда не приглашал их к себе домой.

Так закончилась многолетняя искренняя дружба двух семей. Но Вацлав и Анатолий продолжали дружить ещё многие годы, почти до самой болезни Вацлава.

Бронислава не простила такой перемены в отношении к их семье (можно предположить, что отец Бурмана в пылу наговорил лишнего) и навсегда отреклась от этой дружбы. И через 60 лет в своих мемуарах она напишет, что Анатолий Бурман был всего лишь одноклассником Вацлава и плохо влиял на него в школе, а позже втягивал в «походы по девочкам» и в увлечение азартными играми.

Анатолий же всегда считал Элеонору своей второй матерью и очень трогательно описал свою последнюю встречу с ней в Париже в конце 1920-х годов после 15-ти лет разлуки. Вацлав к этому времени был болен уже 10 лет.

«Дверь мне открыли мальчик лет 14-ти и девочка лет 17-ти. Дети Брони. Я спросил: „Мадам Нижинская, мама, дома?“ В этот момент я увидел старую женщину, стоящую с костылём, зажатым подмышкой. Она узнала меня! „Толя!“ — закричала она, протягивая ко мне руки. У меня пересохло в горле. Я бросился перед ней на колени, целуя её морщинистые руки, как я целовал бы руки своей матери. Не было слов, которые можно было бы сказать. Мать Нижинская крепко прижала меня к себе, повторяя два имени: „Толя! Вацлав! Вацлав! Толя! Толя!“. Она гладила меня по волосам, как делала, когда я был мальчиком, её тело сотрясалось от рыданий. „Толя, прошептала она, — ты самый дорогой друг моего Вацлава. Ты — мой сын! Мой сын!“».