Начало 1901–1902 учебного года было наполнено тяжелыми испытаниями и страданиями для Вацлава. Он оказался в эпицентре серьёзного инцидента, связанного даже с вмешательством полиции, чего ранее в Императорском Театральном Училище никогда не случалось.
В своих воспоминаниях Бронислава Нижинская утверждает, что это случилось осенью 1903 года. Однако, когда в архиве (РГИА), в личном деле Вацлава Нижинского, я нашла оригинальные документы, касающиеся этого случая, то обнаружила, что они датированы сентябрём 1901 года.
Что же произошло 19 сентября 1901 года? После репетиции балета «Корсар» воспитанников Училища везли в нескольких каретах по Большой Морской улице. Как уже бывало не раз, балетные мальчики-подростки из окна карет стреляли бумажными шариками из рогаток по фонарям и прохожим. Рогатку делали из резинок, которые вытягивали из подвязок для балетных трико и натягивали между указательным и средним пальцами. Как только первая карета свернула на Исаакиевскую площадь, один из бумажных шариков попал в известного в городе доктора, проезжавшего мимо. Разгневанный врач остановил карету, в которой ближе всего к окну сидел бледный и немой от страха Нижинский. Врач потребовал у стоявшего рядом полицейского найти и наказать преступника. Воспитатель попытался уладить конфликт, но рассерженный доктор потребовал написать рапорт Директору Императорских Театров Теляковскому и исключить провинившегося мальчика из Училища.
Карета, в которой возили учащихся Императорских Театральных Училищ в Санкт-Петербурге и Москве. Литография, конец XIX века
Так как в происшествие была замешана полиция, замять дело не удалось. Доктор требовал выгнать преступника из Училища. Боясь исключения из школы, все ученики сразу забыли про свой кодекс чести (в соответствии с которым, ни при каких обстоятельствах, нельзя было выдавать администрации школы провинившихся товарищей) и дружно указали на Нижинского, как на виновного, так как все были уверены, что его не выгонят «потому что ты, Вацлав, лучше всех танцуешь». Тем не менее угроза отчисления из Училища нависла над Нижинским.
Вацлав пишет: «Я был зачинщиком во многих шалостях. Я шалил много. Я лучше всех стрелял из рогатки, ибо попал в глаз доктору, который был на извозчике. Я не уверен, что это я попал в доктора, но мне было совестно отказаться, когда мальчики показали пальцем на меня, испугавшись, что их выгонят. Я любил мою мать и заплакал. Меня обвинили в преступлении, и инспектор мне говорил нравоучения. Я боялся нравоучений, ибо чувствовал злость инспектора Писнячевского. Писнячевский был человек злой, но он не выбрасывал детей на улицу, ибо знал, что это дети бедных родителей».
Элеонора плакала два дня. Разбилась её прекрасная мечта. Рухнули её надежды. А необходимость кормить ещё один голодный рот была для неё катастрофой. Наконец, всё ещё плача, она пошла к инспектору Писнячевскому и умоляла его вступиться за её сына. Также учителя Вацлава — Сергей Легат и Михаил Обухов заступились за него перед Директором. Теляковский в конце концов согласился смягчить наказание и Нижинский должен был быть лишён интерната на три месяца. Как видно из рапорта, такому же наказанию должны были подвергнуться Лукьянов и Розай. Но, по воспоминаниям Брониславы, Бурмана и самого Вацлава, наказание было применено только к нему одному.
Документы из личного дела воспитанника Императорского Санкт-Петербургского Театрального Училища Вацлава Нижинского (РГИА, Фонд 498, Опись 1, дело 4903). Копии из личного архива автора. Публикуются впервые
Его Высокородию, инспектору Императорского С. Петербургского Театрального Училища (Писнячевскому)
От воспитателя при воспитанниках Училища, Евгения Орлова
Рапорт
Возвращаясь 19-го сентября сего 1901 года с репетиции балета «Корсар», я заметил, что воспитанники, сидевшие в 1-ой карете, обращают на себя внимание проходящих. Оказалось, что воспитанник Нижинский кидался бумажками, в чём он и признался. Двое других воспитанников, Розай и Лукьянов тоже сознались, что они занимаются этим, хотя и говорят, что на этот раз этого они не делали. Донося о таком неприличном поведении вышеупомянутых воспитанников на улице Вашему Высокородию, имею честь присовокупить, что эти три воспитанника, в особенности Лукьянов и Нижинский, вообще дурно ведут себя и не раз были замечены в разных шалостях.
Воспитатель Е. Орлов 20 сентября 1901 года
Его Превосходительству в Должности Директора Императорских Театров (Теляковскому)
От Инспектора Училища Статского Советника Писнячевского
Рапорт
Прилагая при сём рапорт воспитателя Орлова, испрашиваю разрешения Вашего Превосходительства применить к воспитанникам, поименованным в рапорте, меру наказания, изложенную в § 33 пункт 10, а именно лишить интерната: Нижинского и Лукьянова на 3 месяца и Розая на 1 месяц.
Инспектор Училища Писнячевский (??) сентября 1901 года
Вацлав чуть не сошел с ума, когда узнал о наказании, он плакал и кричал от несправедливости. Это был четверг — день посетителей и мать ждала его. «Делайте со мной что угодно, но только не это! Это убьёт мою мать! Наказывайте меня, а не её! Бейте меня! Морите меня голодом, но не её!». Когда Вацлав понял, что изменить ничего нельзя и какое горе он причинил своей матери, он на мгновение застыл в страхе, а затем одним прыжком оказался на подоконнике окна, которое находилось на высоте третьего этажа над мостовой Театральной улицы. Только несколько человек сумели остановить его.
Не менее двадцати пяти человек, учеников и их родителей, стали свидетелями чудовищной сцены, которая разыгралась немного спустя в комнате для посещений. Госпожа Нижинская была уведомлена о том, что она может увидеться с сыном. Она сильно нервничала и была вся напряжена от гнева, её глаза метались в поисках Вацлава. Внезапно она увидела его, и он, поймав её взгляд, застыл неподвижно, как статуя, на долю секунды прежде, чем подбежал и остановился перед ней, не говоря ни слова, в то время, как она быстро говорила тихим и страстным голосом. Неожиданно на глазах у всех она начала бить его по лицу, снова и снова, то с одной, то с другой стороны, пока его лицо не стало багровым от этих ударов. Вацлав стоял, пока ярость матери не выплеснулась, а затем встал перед ней на колени, плача и целуя её руки, совершенно не замечая зевак, и просил прощения со всей болью 12-летнего мальчика, который не смог соответствовать идеалу единственного человека в мире, которого он любил больше жизни.
О принятом Директором решении матери сообщил инспектор Писнячевский, который добавил: «Прежде чем Вацлав Нижинский может быть допущен обратно в классы, он должен быть сурово наказан дома. Я приказываю применить к нему телесное наказание». По описанию Брониславы, так как мать сама никогда не наказывала Вацлава, для приведения приговора в исполнение (наказание розгами) она пригласила дворника. «Мама, Вацлав и дворник прошли в гостиную и закрыли дверь. Мама потом рассказала мне, что Вацлав мужественно перенес наказание». Но это неправда, в Дневнике Вацлав написал, что именно мать сама высекла его.
После прилюдной унизительной экзекуции и телесном наказании — унижения Вацлава не закончились. Ему было приказано вернуть форму, книги и все другие предметы, предоставленные школой. Мать была в отчаянии. Теперь ей предстояло одеть Вацлава с ног до головы. С тех пор, как Вацлав стал жить в интернате, отец постоянно урезал деньги, которые присылал каждый месяц, а последние месяцы вообще ничего не присылал. Мать зарабатывала немного денег преподаванием, но их не хватило бы, чтобы прокормить лишний рот, да ещё и растущего мальчика. Она не знала, где ей найти достаточно денег, чтобы обмундировать Вацлава и накормить его. (Этот голодный рот, слово в слово, в своих воспоминаниях упоминают Бронислава и Ромола. Видимо, по мнению Элеоноры, именно голодный рот Вацлава в их семье и был лишним. Скорее всего, Вацлава в семье попрекали этой ситуацией, потому что в Дневнике, спустя много лет, он написал: «Моя мать нанимала комнаты, и таким образом мы могли питаться. Я питался много, ибо был всегда голоден. Я ел как большой, хотя мне было 12 лет».)
Элеонора заставила себя снова пойти в кабинет к инспектору Писнячевскому и объяснить ему свое тяжёлое положение. Она умоляла разрешить Вацлаву хотя бы носить школьную форму и дать ему учебники, тетради и танцевальные туфли. Писнячевский пообещал выполнить просьбу матери, но когда Вацлав пришёл в Училище, прежде, чем его пустили в класс, ему приказали вернуть его собственную форму: красивый пиджак с двумя лирами на бархатном воротнике, фуражку с серебряной лирой, зимнее пальто с каракулевым воротником, даже бельё, носки и туфли. Взамен ему выдали другую форму. Но какую! Поношенную, мятую, старую, рваную и дырявую. Все старания матери починить, погладить и хоть как-то привести в порядок эту одежду были напрасны. Бронислава была потрясена, когда увидела одетого в обноски брата.
Вацлав был смущён, но казалось, что он и хочет выглядеть бродягой. Его волосы были растрёпаны, а одежда была надета небрежно, чтобы выглядеть ещё в худшем виде. Вацлав хотел, чтобы виновные мальчики вместо того, чтобы называть его своим героем, чувствовали бы свою вину за то, что поставили его в такое унизительное положение. А разгуливая по улицам Петербурга в старой изношенной школьной форме и приходя в таком же виде на репетиции спектаклей в Мариинский театр, Вацлав надеялся поставить в неловкое положение администрацию Императорского Театрального Училища.
Через месяц Вацлаву Нижинскому разрешили вернуться в Училище в качестве пансионера…
Много лет спустя Ромола со слов Вацлава опишет, какой глубокий след в его впечатлительной душе оставил этот ужасный случай. Какой стыд и унижение он испытывал, когда встречался с соседями, которые знали, что он исключён из пансиона. Какой страх преследовал его, что по его вине их семью выселят из квартиры за долги. Однажды он стал свидетелем, как мать, преодолевая себя, унизительно попросила в долг пять рублей у их соседки, которая раньше любила заходить к ним на чай. Эта броско одетая дама, внимательно выслушав Элеонору, сказала, что ей очень жаль, но она не может ничем помочь и величаво вышла из комнаты. Элеонора заплакала — детям будет совсем нечего есть! Вацлав, забившись в угол комнаты и весь сжавшись в комок, с ужасом наблюдал эту сцену. Теперь он понял, в каком положении находилась его мать, понял её горе и твёрдо решил хорошо учиться, приложить все силы, чтобы стать великим танцовщиком и стать помощником и защитником своей матери.
В своём Дневнике Вацлав написал так: «Я почувствовал великую боль в душе и чуть не упал в обморок. Я боялся за мать, ибо я знал, как ей трудно доставать деньги. Мать меня взяла и выдрала розгами, принесёнными дворником. Я не боялся розог, но я боялся моей матери. Мать меня била больно, но я не чувствовал злости матери. Мать меня била, потому что думала, что это самый лучший способ. Я почувствовал любовь к матери и сказал, что „больше не буду“. Я почувствовал, что мать мне верит, решил учиться хорошо. Я стал получать баллы хорошие, и все смеялись, говоря, что розги матери мне помогли. Воспитатели улыбались, а мальчики смеялись. Я смеялся тоже, ибо не чувствовал обиды. Я любил мою мать. Я рассказал, как она меня била. Дети боялись и больше не смеялись. Я стал хорошо учиться и давал хороший пример, только французский язык и закон божий мне не давался.
Я боялся, что мои танцы начинают быть хуже. Я понимал, что моя мать будет разорена скоро и я не смогу ей помочь. Я любил мою мать, и любовь к моей матери меня заставила улучшиться. Я учился хорошо. Все стали меня замечать. Я получал баллы 12. Моя мать стала счастливой. Она мне говорила часто, что розги мне помогли. Я ей говорил, что это так, но сам чувствовал другое. Я любил мою мать бесконечно. Я решил заниматься танцами ещё больше. Я стал худеть. Я стал танцевать как Бог».
В этой истории поражает бездушие и лицемерие администрации Училища. 12-летний мальчик за обычную детскую шалость получает наказание поражающее своей жестокостью — отчисление из интерната, телесное наказание, унижение человеческого достоинства. Причём этот воспитанник явно «мальчик для битья», так как с ним в карете ехали ещё пять человек, а карет было несколько, и из всех стреляли. Да, Вацлав пишет, что попали доктору в глаз. Но я не думаю, что можно нанести увечье бумажным шариком, выпущенным из бельевой резинки намотанной на пальцы. Просто вмешалась полиция и ситуация вышла за пределы Училища. И администрация не стала ходатайствовать за своего лучшего ученика, а назначила его виновным и отыгралась на нём по полной, при активной поддержке его матери. И мать, вместо того, чтобы до последнего защищать своего ребёнка в такой ситуации и требовать одинакового наказания для всех, предпочла унизить его на глазах у десятков зрителей и выполнить приказание Директора.
На этом фоне совершенно уникальной выглядит личность Вацлава Нижинского, благородство его души. Уже в свои 12 лет он был гораздо более развит духовно, чем все эти взрослые люди вместе взятые. Он ни на кого не затаил обиды и зла. Поражает степень его чувствительности и в тоже время стойкости. Его способность к любви, состраданию, прощению, ответственности, самопожертвованию. Как он пишет, что внешне он соглашался с матерью, что помогли розги, но чувствовал он другое — дело в бесконечной любви к матери, а не в розгах.
Когда биографы, искусствоведы, известные люди из мира балета и сегодня в один голос утверждают, что «Нижинский был заторможенный, с вечно открытым ртом, без мысли в глазах, слабовольный, зависимый, очень плохо развитый» — это не поддаётся никакому объяснению, так как это не просто не соответствует действительности, а перевёрнуто с ног на голову.