One

Натали

— Ты выглядишь потрясающе, — говорит Дэймон. — Правда, Нат, — добавляет он уверенно, а затем поворачивается к Холли. — А ты — особенно.

— Да? И чем же я особенная? — Холли защипывает между пальцами струящуюся ткань своего сарафана и выглядит так, будто вот-вот сделает реверанс.

Это уже начинает выглядеть странно.

— Ты всегда была особенной, — говорит он и задерживается с поцелуем у ее виска. Она тут же переводит взгляд на меня, а когда он отворачивается в сторону лобби, я подмигиваю ей.

— Ты правда в порядке? — спрашивает она меня, когда Дэймон предлагает нам взять его под руку, и мы соглашаемся.

— С прошлого вечера у меня в голове полный сумбур, но да, я вроде бы прихожу в себя. Достаточно, чтобы быть вежливой.

Но, Дэймон, тебе всё равно конец.

— Ты вроде как держишься, — говорит Холли, явно не до конца убежденная, и кивает на мой сарафан. — И ты правда выглядишь невероятно.

— Спасибо. — Я опускаю взгляд на сарафан цвета пудрово-голубого неба. Мне нравится, как приталенный лиф подчеркивает талию, а дальше ткань мягко струится по бедрам. Но больше всего — разрезы: высокие, почти до верха бедер. Шелк заканчивается чуть выше ремешков сандалий, крест-накрест обвивающих икры.

— Если захочешь слиться, — предлагает Холли, — я за.

— Холли, — вздыхает Дэймон и останавливается посреди коридора, вынуждая нас всех замереть. Она отпускает его локоть и резко качает головой.

— Нет. Это неправильно. Всё это — неправильно. Ты облажался по-крупному. — Она с тревогой смотрит на меня. — Хотя откуда тебе знать, — обвиняюще переводит взгляд на Дэймона, — что чертовски больно быть влюбленной в кого-то и при этом вынужденной смотреть, как он крутит роман с другой.

— Еще как знаю, — огрызается он в защиту.

— Ага, конечно, — фыркает она. — Тогда ты должен прекрасно понимать, что ей не обязательно проводить вечер в компании своего потрясающего, всемирно известного бывшего мужа и его новой девушки. О чем ты вообще думал?

— Господи, — ругается Дэймон и виновато смотрит на нас обеих. — Прости, Нат. Это было глупо. Скажи слово, и мы прямо сейчас всё прекращаем.

В этот момент я думаю об отце и всей тяжести, которую ему самому пришлось вынести, и понимаю, что часть его силы живет и во мне.

— Я справлюсь. Может, они сами найдут повод уйти.

Иронично, но в лобби нас уже ждут Истон и Мисти. По выражению лица Истона, когда он здоровается с Холли и Дэймоном, я ожидаю, что вот-вот последует какой-нибудь предлог, чтобы всё отменить. Но к моему удивлению, его не следует.

Сумев избежать прямого зрительного контакта с Истоном и Мисти и при этом сохранить вежливый тон, мы всей компанией выходим из отеля к ожидающему внедорожнику. Внедорожнику, в котором ровно столько места, чтобы вместить нас всех.

Оказавшись в салоне, я перевожу внимание на Дэймона — точнее, на его руки, которые он явно не знает, куда деть, сидя рядом с Холли. Мои губы трогает улыбка: наш Казанова заметно нервничает. Он пойдет ва-банк.

— Ладно, Дэймон, пора признаваться. Куда мы едем? — спрашивает Холли.

— А куда еще? — отвечает он. — На текильную винокурню[119].

Я тут же тянусь к ручке двери. Смеясь, Дэймон втаскивает меня обратно на сиденье, а Холли наконец сдается и разражается смехом. Я метаю убийственные взгляды в них обоих ровно в тот момент, когда замечаю, как Истон сжимает губы, сдерживая собственный смешок.

— Худшие лучшие друзья на свете, — цежу я сквозь зубы, а Дэймон подмигивает.

— О нет… а что за история с текилой? — спрашивает Мисти, переводя взгляд с одного на другого и явно не представляя, что именно произошло прошлой ночью.

— Забавно, что ты спросила, — начинает Дэймон как раз в тот момент, когда из меня вырывается почти демоническая угроза.

— Скажешь еще хоть слово, Дэймон. Я тебя люблю, но ты ведешь себя как ребенок, и, если продолжишь в том же духе, я не постесняюсь устроить твое исчезновение. За границей столько необъяснимых вещей случается.

— Настолько всё плохо? — спрашивает Мисти, а Холли нервно хихикает, переводя взгляд между нами всеми.

— Чтобы уж совсем добить ситуацию, — объявляет Холли, раскрывая свою пляжную сумку размером с ручную кладь и вытаскивая бутылку текилы. Она решается взглянуть на меня, раздавая пластиковые стаканчики. — Прости, милая, — очаровательно морщится она, когда Дэймон берет бутылку и откручивает крышку, — это был единственный алкоголь в большом объеме, который нашелся в сувенирной лавке.

— Ничего страшного. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, верно? — бормочу я и протягиваю стакан, ошеломленная и вымотанная последними двадцатью четырьмя часами. Холли щедро наливает, а у меня в голове уже кружится полноценная мексиканская фиеста. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Хочу, чтобы этот день наконец закончился.

С этой мыслью я невольно оглядываюсь, считывая выражения лиц всех, кто добровольно вписался в эту катастрофическую трату дня, и медленно выдыхаю тяжелый, неловкий воздух салона.

И тут меня накрывает маленькое озарение.

Ох, жизнь. Ты забавная, бесцеремонная и беспардонная сука.

Вот он — полный круг.

Посреди этого кошмара до меня доходит, как, должно быть, чувствовали себя наши родители, когда мы так же безрассудно обошлись с их прошлым, отмахнувшись от него, будто оно ничего не значило, пока мы эгоистично купались в собственном счастье. Хуже всего то, что в какой-то момент мы еще и ожидали, что они примут наше решение.

Даже если каждый из них в итоге нашел свое «долго и счастливо», я не могу представить, что когда-нибудь смогу спокойно смотреть, как Истон счастливо живет дальше с другой женщиной — так, как я заставляю себя делать сейчас.

Именно к этому мы бы их и принуждали — делать вид, натягивать улыбки, изо всех сил задвигая свое прошлое подальше, пока они поднимают бокалы за нас. В такой ад мы бы загоняли их на каждом празднике. И пусть наши истории и финалы — точнее, мой финал — совсем не такие, как у них, сама динамика та же. И, если честно, это чертовски отвратительно.

— Я поняла, — бросаю я с горькой иронией как раз в тот момент, когда все поднимают стаканчики для тоста.

— Поняла что, милая? — спрашивает Холли, и на меня устремляются любопытные взгляды.

— Всё, — выдавливаю я сквозь смех. — Но к черту всё. Viva la vida![120]

Я чокаюсь с каждым, глядя прямо в глаза, как меня учили, чтобы не накликать беду. Я делаю это намеренно, потому что еще одной мне просто не вынести. Сразу после тоста все опрокидывают жгучий напиток — все, кроме одного.

Мужчина с нефритовыми глазами.

Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, как в его взгляде что-то темнеет. Лишь потом он медленно поднимает стакан и выпивает. Я отвожу глаза только тогда, когда Холли тянется за моим стаканом, чтобы долить. Я отказываюсь и вместо этого смотрю в окно — на проплывающий мимо пейзаж.

Оставшееся время, мой срок в Мексике я отсижу трезвой.

***

После прогулки мимо бесконечных гигантских бочек и нескольких часов, проведенных за изучением напитка, который я теперь искренне ненавижу, я поднимаю камеру и делаю панорамный снимок вокруг. Пока остальные явно достаточно «подпили» на дегустации, я съела столько тако, сколько, кажется, вешу сама.

Дэймон, щедрый засранец, каким он и является, в добавок ко всему заказал для нас пятерых романтический ужин на закате — финальный аккорд экскурсии.

Потому что израненным сердцам тоже нужно есть, верно?

Винокурня расположена на утесе и предлагает по-настоящему захватывающий вид для ужина. Терраса окружена такими же скалистыми выступами, а вдали открывается широкий обзор океана, над которым медленно опускается солнце. Наш круглый стол, освещенный свечами, стоит на аккуратно вымощенной площадке, вокруг ни души, одни пустые столики. Похоже, сегодня мы единственные, кто выбрал этот люксовый буфет и романтическую атмосферу.

Что, в общем-то, идеально сочетается с иронией, в которой мы все здесь тонем.

Атмосфера неожиданно спокойная: из колонок неподалеку тихо льется испанская гитарная музыка. Чрезмерно услужливый персонал продолжает каждые несколько минут менять блюда на буфете, будто обслуживает королевских особ. Я и сама ем как королева, заедая свои чувства и старательно избегая взгляда мужчины, сидящего напротив.

Пока я чувствую себя относительно защищенной в своем кресле, Дэймон служит нам живым буфером. Мисти, попыхивая вейпом, болтает с Холли у кирпичной стенки по пояс, ограждающей террасу. Я отключаюсь от разговора Истона с Дэймоном и просто молюсь, чтобы минуты этого приговора наконец истекли.

Уже почти уверенная, что переживу остаток вечера невредимой, я внезапно лишаюсь своей «зоны безопасности», когда Дэймон извиняется и встает, чтобы ответить на звонок. Он игнорирует мой умоляющий взгляд, поднимает палец, словно обещая «на минутку», и оставляет нас с Истоном вдвоем за столом.

Когда он уходит в сторону винокурни, чтобы поговорить наедине, я решаю, что Дэймон — олимпийский чемпион по предательству среди лучших друзей. Обязательно сообщу ему об обновлении его статуса при первой же возможности.

За сегодняшний день я уже пережила столько реальности, сколько способна выдержать, поэтому всё-таки поворачиваюсь к Истону и решаю заговорить, вместо того чтобы снова прятаться. Я ловлю его взгляд: он уже с любопытством смотрит на меня, пока солнце медленно опускается, окрашивая небо в оттенки розового и красного.

— Не так уж и ужасно, правда? — говорю я, делая еще один снимок. — Этот вид просто…

— Что «ты поняла»? — резко перебивает Истон, ледяным тоном.

— Прости? — переспрашиваю я, одновременно отправляя фотографию папе.

— Не притворяйся, — отрезает он. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Убери телефон и скажи мне, что ты поняла, Натали?

Я замираю. Он откидывается на спинку стула, поза расслабленная, почти ленивая, но взгляд выдает всё остальное. Это не просто интерес, это обвинение.

— Ладно, — говорю я наконец. — Я понимаю, что мы, по сути, поставили наших родителей ровно в такую же ситуацию, в какую сейчас попали сами.

— Я, блядь, так и знал, — усмехается он.

— Знал, что?

— Что ты оправдываешь наш развод.

— Нет, — спокойно отвечаю я и делаю глоток воды. — Никогда.

— Правда? — он хмыкает. — А выглядит именно так. Новости для тебя, Натали: огромное количество людей нормально общаются с бывшими. Ради детей. Ради семейных событий. Ради жизни.

Он бросает салфетку на тарелку. Кожаный браслет на его запястье на секунду приковывает мой взгляд, и только потом я позволяю себе посмотреть на него целиком — то, чего избегала с самого начала вечера. Его волосы стали длиннее, гуще, и теперь ложатся чуть выше воротника темно-синей льняной рубашки.

— Я бы сказала, что у нас всё было иначе, — отвечаю я. — Но спорить с тобой не буду. В любом случае, смысла разбирать это сейчас нет. Мы ведь этот вопрос уже закрыли. Верно?

Он усмехается коротко и без тепла.

— Еще как. Спящая красавица.

— Эй, — пытаюсь я защититься. — Мне не менее некомфортно, чем тебе. Но нам не обязательно набрасываться друг на друга.

— Это всегда было твоей фишкой, да, Натали? — резко отвечает он. — Ставить чувства всех вокруг выше своих собственных.

— Не надо, — предупреждаю я тихо, но твердо. — Я просто пыталась найти хоть какой-то смысл в происходящем. Это иронично и, возможно, даже заслуженно, если уж на то пошло. Но тебе не обязательно вести себя как мудак.

— Ну да, — огрызается он, — может, текила просто вытаскивает из меня худшее. — Он хватает стакан и делает глоток. — А может, это ты.

— Истон, пожалуйста, сбавь обороты, — прошу я, стараясь говорить спокойно. — Мы скоро уходим.

Я тревожно оглядываюсь, наш разговор становится всё горячее, но, к счастью, пока остается незамеченным.

— Я улетаю через два дня. Но если ты уже решил, что так будет лучше, я могу уехать раньше.

— Может, так тебе и стоит сделать, — его слова, брошенные с хирургической точностью, врезаются прямо в грудь. — Да, Натали. Именно этого я и хочу.

В горле вспыхивает пожар — настоящий, без сигнализации и шансов на спасение — когда он наклоняется ближе.

— Ой, прости, это было больно?

— Адски, — честно отвечаю я. — Доволен?

— Вполне, — сухо бросает он.

— Ну что ж, — говорю я холодно, — если тебе нужно причинять боль, чтобы чувствовать себя лучше, значит, ты своего добился.

— Господи, — он раздраженно проводит рукой по волосам, его ореховые глаза впиваются в меня. — Ты вообще умеешь разговаривать с людьми, а не просто вываливать на них свои выводы?

— Тебе это во мне когда-то нравилось.

— Нет, — отрезает он. — Вот это я и не мог в тебе вынести. Ты видишь людей насквозь. У тебя безупречное чутье на всех, кто появляется в твоей жизни.

Но когда дело доходит до тебя самой, ты становишься чертовски слепой к тем же самым вещам, которые могли бы тебя спасти.

— Я в полном сознании, Истон. И вижу тебя насквозь. Мне не нужна ничья помощь, чтобы понимать, что для меня правильно.

— Нет, — резко отвечает он и повышает голос. — С тобой сейчас бессмысленно разговаривать. Пойдем, Мисти. Мы уходим.

— Пять минут, — беспечно отвечает она и тут же снова погружается в разговор с Холли.

Я не сдерживаю короткий смешок.

— Она, похоже, отлично тебя чувствует. Поздравляю.

— Не будь мелочной.

— Тогда не будь мудаком! — шепчу я почти криком, а потом одергиваю себя. — Слушай, мне жаль, если эта ситуация тебя задевает. Я не хочу, чтобы всё стало хуже.

— Конечно, тебе жаль. Не дай бог тебе хоть раз позволить себе быть эгоисткой и сказать то, что ты на самом деле чувствуешь.

— Я слишком хорошо знаю, какие ошибки совершила, Истон. Я хотела сказать тебе это прошлой ночью, но ты не захотел меня слушать.

Он допивает остаток из бокала и резко отодвигает стул, поднимаясь.

— Ты не хотел развода.

Его взгляд мгновенно впивается в меня.

— В тот день, когда ты пришел ко мне с книгой, ты хотел, чтобы я тебя остановила. Я не спросила, почему ты так и не подписал документы, потому что была слишком погружена в свою боль и злость, чтобы осознать, что мы всё еще женаты. Но ты это знал. Ты хотел, чтобы я тебя остановила. Хотел, чтобы я сказала тебе, что ты ошибаешься.

Он медленно опускается обратно на стул и закидывает локоть на спинку.

— И какой в этом смысл?

— В том, что я не сплю. Я не делаю вид, что мне всё равно, и не прячусь за неведением. А вот ты — да. И так было с того самого момента, как ты увидел меня прошлой ночью. Ты не хочешь слышать мою правду, и я знаю почему. Ты боишься ее. И поверь, чем больше мы это подтверждаем, тем страшнее становится и мне тоже.

Его ноздри раздраженно раздуваются, но я не останавливаюсь, чувствуя, как в груди поднимается дрожь от ясного понимания: другого шанса у меня может не быть.

— Я понимаю, почему ты так поступаешь. И я знаю, что в этом есть моя вина. И это больно до чертиков, — я сглатываю. — Я знаю, что мое извинение давно запоздало, но… — я пожимаю плечами. — Я просто взяла страницу из твоей собственной книги. Жесткой. Прямолинейной. Потому что, давай честно, ты всё еще ты, а я всё еще я. И сейчас ты ведешь себя как лицемер. Ты по-прежнему считаешь, что беспощадная честность — лучший способ решать любые вопросы, но мою честность слышать больше не хочешь. Скажи мне почему, Истон?

Его лицо каменеет.

— Ты была пьяна.

— Я не пила уже пять часов, — отвечаю я. — Так что давай проверим твою теорию, ладно?

Он внимательно изучает мое лицо, настороженный.

— Натали…

— Зови меня Красавицей, — резко обрываю я, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Мне так больше нравится. Потому что именно с ней ты сейчас разговариваешь. Точнее — с той, которую ты отказываешься слушать.

Он неловко ерзает, а я, наконец, позволяю себе смириться с тем, что будет дальше.

— Вот тебе новость, Истон. Вопреки тому, во что ты веришь, грубая, беспощадная честность — не лучший способ вести себя в любой ситуации. И уж точно не самый смелый. Есть разница между тем, чтобы быть смелым — готовым встретить и выдержать боль или опасность — и тем, чтобы быть неуместным, то есть говорить то, что не подходит моменту и обстоятельствам.

Я вызывающе приподнимаю подбородок.

— И сейчас я стараюсь быть смелой, а не неуместной. Потому что неуместным было бы признаться, что я всё еще полностью, безусловно и окончательно люблю тебя, в то время как ты находишься в романтической поездке в Мексике со своей девушкой!

Ноздри Истона резко раздуваются, и я замечаю, как вокруг начинают оборачиваться головы. Избитое сердце подталкивает меня вперед, и я мысленно готовлюсь к удару.

— Ты хочешь правды? Хочешь беспощадной честности? Тогда вот она. Последние два дня я сижу на пляже и захлебываюсь одним осознанием: полюбив тебя, я впервые увидела свой самый большой страх, а потеряв — оказалась вынуждена в нем жить. И теперь любая жизнь без тебя ощущается как компромисс.

Меня накрывает страх от того, что я делаю, но я не могу остановиться. Истон смотрит на меня с каменным, беспощадным выражением лица. Раньше оно бы меня испугало. Но теперь — нет.

— Ты правда думаешь, я не знала, от чего отказываюсь, когда отпустила тебя? — говорю я. — Я была смелой, Истон. Смелой настолько, чтобы выдержать боль и осознание того, что я потеряла с тобой то единственное, что заставляло меня чувствовать себя по-настоящему живой. Я каждый день живу с мыслью, что не должна была позволить тебе уехать той ночью, не сказав, что люблю тебя, что мне жаль и что я хотела бы поступить иначе. И я буду жалеть об этом завтра, послезавтра и каждый гребаный день до конца своей жизни — вот это и есть смелость.

Холли резко шепчет мое имя у меня за спиной и тянет меня за руку, но я вырываюсь. Две слезы срываются и катятся по щекам, а взгляд остается намертво прикованным к Истону.

— А вот что было бы неуместно, так это признаться, что я так и не переспала с тем квотербеком, потому что ты был последним мужчиной, который прикасался ко мне по-настоящему, и единственным, которого я когда-либо снова захочу… потому что, несмотря на всё, что произошло, я оставалась верной!

Глаза Истона расширяются. Я бью ладонью по столу и наклоняюсь вперед.

— Так что можешь продолжать делать вид, будто между нами больше ничего нет. Но ты и я оба знаем: любовь, которую мы чувствуем — которую всегда чувствовали, — никуда не делась. Как ты сам говорил, история наших родителей — не наша. Но в одном она всё-таки наша. Потому что, как и у них, наша любовь вне времени.

Мой голос ломается. Эта правда дается тяжелее всего.

— И, если ты хочешь, чтобы я замолчала, тебе придется заслужить это своим первым ложным словом в мой адрес. Скажи мне, что я во всем ошибаюсь!

Нестерпимо густое напряжение сгущается в воздухе. Тишина тянется так долго, что ее в конце концов прерывает приглушенный всхлип. Взгляд Истона не отпускает меня, пока Мисти, зажав ладонью рот, срывается к зданию.

— О, смотри, — я дергаю головой в ее сторону, и виноватые глаза Истона следуют за движением. — Еще одна жертва политики беспощадной честности Истона. Я только что ранила ее этим. Достаточно эгоистично для тебя?

Истон опускает глаза, ругательство срывается с губ, когда он проводит ладонью по лицу.

— Натали, ты устраиваешь сцену, — шипит рядом Дэймон, а я упираюсь ладонью в стол, чтобы не потерять равновесие.

— О, но он это заслужил, — хрипло отвечаю я с полной убежденностью, когда взгляд Истона снова врезается в меня. В нем тысяча эмоций, и я позволяю ему увидеть каждую трещину моей брони. — Он заслужил это, Дэймон, потому что заслуживает женщину, которая будет так же яростно защищать его и его сердце. Женщину, которая будет сражаться за него так же, как он сражался за нее.

Слезы на мгновение ослепляют меня, но я моргаю, смахивая их, и вижу, как Истон впитывает каждое слово, вырывающееся из меня без фильтров. Я захлебываюсь рыданием, прежде чем полностью теряю связь с происходящим вокруг.

— Прости меня, — выдавливаю я. — Прости, если я когда-либо давала тебе почувствовать, что ты для меня — что-то меньшее, чем моя сверхновая… И ты должен знать: единственное, что я когда-либо по-настоящему ненавидела в тебе, Эллиот Истон Краун, — это твою чертову фамилию.

— Хватит, Нат! — Дэймон обхватывает меня за талию, пытаясь утащить прочь.

Переполненная эмоциями, я разворачиваюсь и буквально рассыпаюсь в объятиях Дэймона. Он крепко подхватывает меня, прижимает к себе, и я утыкаюсь лицом ему в шею, рыдая, пока он уносит меня прочь. Уже через несколько секунд меня усаживают во недорожник, и Дэймон рявкает водителю, чтобы тот трогался.

Прижатая к нему, я даю волю всей своей боли, пока машина уносит нас прочь. А Дэймон снова и снова умоляет меня простить его.