The Dance

Натали

Лежа на мягком пледе посреди полной глуши, я потягиваю темное пиво и продолжаю читать. Утро незаметно перетекло в день, и по мере того как история разворачивалась, я сменила кофе на что-то покрепче, чтобы сгладить острые углы откровенного, обнаженного рассказа Стеллы о любви сразу к двум мужчинам. К нашим отцам.

Время от времени я поднимаю взгляд на Истона. Он лежит рядом, опершись на бок. Джинсы, ярко-красные высокие кеды и плотный худи — тот самый, пропитанный его запахом. Он предлагал его мне не раз, и я каждый раз отказывалась. В наушниках, он устроился рядом так, будто у него впереди целая вечность. И не раз я ловила, как его взгляд скользит по открытым участкам моей кожи. Я лишаю себя того всплеска эмоций, который это вызывает, и снова ухожу в чтение.

Перелистывая страницу, я чувствую, как к щекам приливает жар: Стелла впервые тайком пробирается в квартиру Рида. В горле пересыхает, пульс ускоряется.

— Она краснеет, — слышу я и поднимаю глаза. Истон ухмыляется.

— Ты это читал?

— Всё, — тихо отвечает он. — Но, думаю, скоро ты начнешь пролистывать.

— Это ощущается…

— Слишком личным? — подхватывает он. — Да, сначала и мне так казалось. Но это история, которой она хотела поделиться с миром. Читай дальше, — мягко настаивает он и переворачивается на спину. Худи приподнимается, открывая часть татуировки на боку.

Я игнорирую желание задержать на нем взгляд и возвращаюсь к странице. Читаю дальше и постепенно теряюсь в тексте.

Спустя несколько часов я сижу, опершись рукописью на бедра, и слезы без остановки текут по щекам. Я читаю, как Стелла со слезами прощается с моим отцом, глядя ему в глаза с другой стороны сцены на музыкальном фестивале. Снова и снова сглатываю, а Истон осторожно стирает слезу с моего лица подушечкой пальца. Я впитываю в себя подлинный финал их истории и одновременно поражаюсь тому, каким невероятным человеком был и остается мой отец. И тому, как по-настоящему Стелла его любила.

Строки расплываются, но я всё же добираюсь до последних страниц. Теперь контекст их финальных писем становится кристально ясным.

Оглушенная прочитанным, я кладу рукопись на плед и смотрю в небо, которое стремительно темнеет. Мы лежим так несколько минут в тишине, пока я перевариваю всё, что только что прожила. Внутри — вихрь чувств. Я поворачиваю голову и встречаю взгляд Истона, устремленный на меня.

— Скажи что-нибудь, — шепчет он.

— Теперь становится понятно, почему мы родились почти одновременно, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Мои родители были в медовом месяце, а твоя мама… заново подтверждала свои отношения. — Я качаю головой. — Всё это так безумно. Наши истории такие разные и такие похожие одновременно. Это как… я просто не знаю, что со всем этим делать.

Я судорожно втягиваю воздух. Сердце обнажено, эмоции берут верх, и я позволяю словам вырваться наружу.

— Мой папа на Супербоуле пытался. Правда пытался. В целом он держался, но та песня заставила его снова прожить ту ночь — и всё. Уже не имело значения, сколько лет прошло. Он это чувствовал. Смотреть, как он через это проходит снова… это был ад. Я так злилась на твою маму, на тебя, на наши обстоятельства, на то, во что всё это превратилось. Именно эта злость и позволила мне…

— …подписать бумаги, — заканчивает он за меня. — Я больше не могу его винить, Натали. Правда не могу. — Истон резко выдыхает. — Я был настолько глуп, что верил, будто время что-то решает. Но любовь для многих похожа на музыку тем, что она…

— …вне времени, — заканчиваю я за него. — Именно так я чувствовала их письма. Будто всё происходило прямо у меня на глазах, пока я читала. — Слеза снова срывается, я качаю головой. — Я даже не знаю, что сказать. Я просто…

— Тебе не нужно мне это объяснять, — мягко говорит он. — Но я был чертовски слеп к тому, как много ты видела. Всегда был. Ты видела, как это разрушает твоего отца и наши семьи, а я был слишком поглощен тем, что чувствовал к тебе, чтобы заметить: во многом ты была права. И мне правда жаль за это.

— Да. Но я тоже вижу. Я вижу, как сильно она его любила. Я… я…

— Ясность. Понимание. Раскаяние, — мягко заканчивает он за меня. — Именно поэтому я здесь. Я хотел, чтобы это было у тебя. Чтобы ты смогла увидеть всё ясно — так, как тебе было нужно и как ты заслуживала. Если, конечно, ты всё еще этого хотела. Ты заплатила за это слишком высокую цену. Мы оба. Черт возьми, мне это тоже было необходимо, и я нашел все ответы там. — Он садится рядом. — Я пытался его ненавидеть, но чем дальше читал, тем яснее понимал, кто такой Нейт. И ненависть просто растворилась. Где-то глубоко внутри я знал: если прочитаю, больше не смогу винить его.

— Боже… через что мы их заставили пройти, — тихо говорю я. — Мне так жаль их.

— Здесь не было победителей, — отвечает он.

— Я пришла к этому выводу еще несколько месяцев назад.

Истон кивает.

— По крайней мере, теперь мы понимаем, почему они так отреагировали и почему с самого начала были категорически настроены держать нас подальше друг от друга.

— Это странно, но… я больше не злюсь.

— Я тоже, — тихо говорит он, поднимая взгляд к небу, которое медленно окрашивается в фиолетовый.

— Мне просто… больно, — я прижимаю обе ладони к ноющей груди. — Господи, как же это больно.

— Есть еще кое-что, — говорит он и достает из кармана конверт. — Но это я должен забрать с собой.

Я раскрываю его и вижу письмо, адресованное Стелле. Слезы снова подступают, пока я читаю письмо Рида к ней в день их свадьбы. Заканчиваю, выдыхая на грани рыдания.

— Господи… это так красиво. Спасибо, что поделился этим со мной.

— Наверное, не стоило этого делать. И, думаю, мама даже не поняла, что оставила его там. Но мы уже так далеко зашли… и это еще не всё.

— Эм… Истон, посмотри на меня, — я обвожу рукой свои горящие от слез щеки. — Ты правда думаешь, что я сейчас в состоянии выдержать что-то еще?

— Не в этом смысле, — он кивает на лист. — Посмотри в самый низ.

Я поднимаю бумагу, и даже в сгущающихся сумерках успеваю разглядеть логотип.

— The Edgewater, — выдыхаю я, ошеломленная. — Это просто… вау.

— Интересно, какой это был номер, — задумчиво говорит он. — Интересно, помнит ли папа.

— Уверена, что помнит. Но, пожалуйста, не говори мне, — я морщусь. — У меня ощущение, что меня это окончательно добьет.

— Но ведь это круто, да?

Я прикусываю губу, чтобы скрыть дрожь, и киваю.

— Мы ведь слишком многого хотели, правда? — я вытираю глаза рукавом свитера. — С самого начала были обречены.

— Я вижу это иначе, — тихо отвечает он. — Мой вывод сейчас очень похож на вывод моего отца, — он выдыхает. — У меня появилось уважение к Нейту Батлеру. Тяжелое, с обидами, но настоящее. Такое, которого у меня никогда не могло быть раньше.

— Он хороший человек.

— Да. Я бы хотел… черт… — Истон выдыхает. — Как бы я это ни ненавидел признавать, у них у всех было полное право на первую реакцию. Когда они пытались это пережить…

— Но всё остальное мы угробили сами, — заканчиваю я за него.

Он молча кивает.

— Спасибо тебе, — говорю я, прижимая рукопись к груди. — Интересно, читал ли ее мой отец.

— Он это прожил, — отвечает Истон. — Но, думаю, нет. Мама говорила, что ее агент и юрист присылали ему оригинал, а он отказался иметь к этому какое-либо отношение.

— Правда? — я качаю головой, пока в сознании начинают крутиться десятки ответов на вопросы, которые мне никогда не приходило в голову задать. Между нами повисает тишина, пока я начинаю складывать фрагменты воедино.

— Тебе предстоит многое переварить, — мягко говорит Истон. — Это займет время, но ты справишься.

— Мой отец был настоящим крутым парнем, — улыбаюсь я, прижимая рукопись еще крепче.

— Мой был мудаком, — хмыкает он. — И тоже крутым.

— А как ты себя чувствуешь из-за того момента, где он… почти…

— Покончил с собой? — Истон качает головой, отряхивая джинсы. — Я никогда не думал, что он на такое способен. Но когда мне самому бывает по-настоящему хреново, я понимаю эти мысли… Если честно, мне до сих пор трудно представить его таким. Живущим на матрасе, голодающим, на голом, чертовом полу.

— Твоя мама спасла его, просто вымыв ему голову, — быстрая слеза срывается и падает, и он ловит ее большим пальцем, на мгновение словно завороженный этим жестом.

— Господи, Краун. Знаешь, ты всегда так со мной. В одну минуту я эмоционально устойчива и более-менее собрана, а в следующую — рядом с тобой — я уже в хлам.

— Такой красивый хлам, — парирует он.

Я оглядываюсь, замечая, как солнце окончательно скрывается.

— И чем ты вообще занимался весь день?

— Смотрел на свою прекрасную жену.

— Бывшую жену.

— Точно, — говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. — Пойдем, красавица. Я отвезу тебя домой.

Дорога до моей квартиры проходит в тишине. Я прокручиваю в голове всё, что только что прочитала, и то, что ощущалось скорее, как прожитое, чем как прочитанное. История любви наших родителей целиком и полностью. В груди вихрь эмоций, мысли несутся, отягощенные знанием, которое теперь есть у нас обоих.

Джоэл останавливает внедорожник в двух домах от моего и паркуется между машинами, чтобы нас не было видно. Когда он выходит, от Истона исходит странное напряжение. Он сидит рядом, глядя в окно со стороны пассажирского сиденья. Я не могу до конца его прочитать, разглядывая профиль, насколько это возможно в темном салоне внедорожника.

— Значит, теперь мы оба знаем, — произношу я очевидное, чувствуя, как мое восприятие меняется с каждой секундой. — Ты… не считаешь, что это была ошибка? Что мы были ошибкой?

— Никогда. И никогда, блядь, не буду так считать, — его слова бьют прямо в сердце. — Так что да, теперь мы оба знаем, — хрипло добавляет он. — Но знаешь, что забавно?

— Что?

— Их история никак не уменьшает значимость нашей. — Я замечаю, как он проводит языком по уголку губ, не отрывая взгляда от припаркованной рядом машины.

— Значит… мы теперь пытаемся простить друг друга? — спрашиваю я.

— Я хочу, — отвечает он. — Видишь ли, дело вот в чем. Я никогда не буду жалеть о нас, красавица, потому что… — он будто перебирает слова, выбирая каждое с осторожностью. — И я ненавижу это ощущение новизны, потому что понимаю: это уже Истон и Натали после апокалипсиса.

— Потому что?!

Он поворачивается ко мне. Глаза блестят.

— Я не могу вспомнить ни одного другого периода в своей жизни, когда был бы настолько по-настоящему счастлив.

По его щеке медленно скатывается слеза.

— А ты?

В горле разгорается жжение. Я захлебываюсь ответом, позволяя своим слезам свободно течь.

— Я тоже.

— Если это не знак чего-то чертовски настоящего, чего-то, за что стоит бороться, чего-то, что стоит сохранить, — тогда я вообще ни хрена не понимаю в этой жизни.

— Мы пытались, — всхлипываю я, слезы катятся по щекам. — Правда ведь?

— Мы справились, — говорит он, осторожно стирая одну из них. — Мы правда справились, когда не пускали в это никого другого.

— Пока не разорвали друг друга, — тихо отвечаю я. — Мы… — я качаю головой. — Мы очень сильно ранили друг друга.

— Прости меня, — шепчет он. — Я по-прежнему думаю о тебе только хорошее. По-прежнему считаю тебя самым прекрасным существом, которое я когда-либо видел. Я никогда не буду жалеть о нас.

— Господи, Истон, — выдыхаю я, — ты можешь хоть раз быть менее настоящим? Хоть один раз?

— Ты же знаешь, я, черт возьми, не умею, — отвечает он, неровно вдыхая.

— И что теперь с твоим будущим? — спрашиваю я ровно в тот момент, когда Джоэл стучит по капоту, а Истон чуть отстраняется.

— Нью-Йорк, — говорит он. — Мы открываем тур в Madison Square Garden[111] через пять часов.

— Точно, — киваю я. — Европейский тур. Это же невероятно. Ты рад?

Он слегка наклоняет голову в ответ.

Воздух в салоне становится густым от эмоций, и я выпаливаю свою правду:

— Истон, я не хочу тебя не знать. Ты стал моим лучшим другом. Я так по этому скучаю, даже если отбросить всё остальное. Может, мы хотя бы попробуем быть тем, чем раньше не смогли? Я не хочу тебя не знать, — повторяю я. — Это слишком тяжело. Я скучаю по тебе.

Он молчит, пока я беру его за руку. Тогда он поворачивается ко мне.

— Может… когда-нибудь, — говорю я тише, — когда это не будет ощущаться… как вход в седьмой круг ада?

Он опускает взгляд на наши сцепленные руки. Мне кажется, он не ответит, но всё же слышу его — голос сорванный, неровный:

— Да. Может быть.

Джоэл снова стучит по капоту, предупреждая.

— Мне пора. Самолет, — выдыхает Истон.

— Но это… сейчас… это ведь не прощание, да? — пульс ускоряется, накрывает паника.

— Для меня — нет. Но мне правда нужно ехать, — повторяет он.

— Мы еще поговорим? — спрашиваю я, уже не сдерживая слез. Я собираю сумку и ноутбук, прижимаю их к себе, словно якорь.

Он смотрит на меня, и в его взгляде боль.

— Если тебе когда-нибудь… понадоблюсь я, — тихо говорит он, — я буду там же, где ты меня оставила. Хорошо?

Он снова отворачивается к окну, а у меня в груди поднимается гул, почти рев.

— Хорошо, — легко соглашаюсь я. — И ты тоже.

Я замираю, держась за ручку двери.

— Истон?

— Да, красавица?

— Ты сейчас впервые солгал мне?

— Я… не знаю, — тихо отвечает он, когда Джоэл снова стучит по капоту. — Я не хочу, чтобы это было так.

— Ладно, — говорю я, открывая дверь. — Ладно, — повторяю шепотом. — Тогда я не буду прощаться. Удачного шоу сегодня вечером.

Он кивает. Я выхожу из внедорожника. Джоэл смотрит на меня, мгновенно считывая выражение лица, и притягивает к себе. Ноутбук вжимается между нашими телами, когда мы обнимаемся.

— Пожалуйста, присмотри за ним, Джоэл.

— Я стараюсь, — говорит он и целует меня в висок.

— Я тебя люблю, — всхлипываю я. — Ты ведь знаешь?

— И я тебя, милая. Я всегда рядом.

— Я тоже.

Рыдание вырывается прежде, чем я резко выскальзываю из его теплых объятий, разворачиваюсь и срываюсь с места, бегом направляясь к своей квартире.

***

Стоя тем вечером на балконе в куртке Истона, с плюшевым мишкой из Edgewater в руках, я стою, отдаваясь ветру, и стираю из сознания городской шум внизу. Я снова и снова прокручиваю историю любви наших родителей, наконец подставляя последние фрагменты пазла, который мучил меня с тех пор, как год назад я начала свои поиски.

И вдруг, словно шепот на ветру, настойчивый и тихий, ко мне приходят слова Стеллы:

«Подними глаза».

Я поднимаю голову. Наклоняясь вперед, почти упираясь в ограждение балкона, я пытаюсь разглядеть хоть одну звезду и не нахожу ни одной. Только мутное сияние большого города подо мной.

Я утыкаюсь носом в ворот куртки Истона и отмечаю отсутствие запаха, который когда-то был таким отчетливым, таким родным. Он ведь только что был рядом. Его тепло было на расстоянии вытянутой руки. Но я не позволила себе приблизиться, не позволила снова привыкнуть к нему. Я бы этого не пережила.

Единственное, о чем я жалею сейчас — обо всем несказанном. О стольких вещах, которые хотела ему сказать, зная, что, возможно, мы больше никогда не будем говорить так — без защиты, по-настоящему близко. Сожаление накрывает меня с головой, пока я не решаю, что, раз уж так, стоит хотя бы часть этого выплеснуть в сообщении. Открыть окно, даже если дверь кажется наглухо закрытой.

Я уже собираюсь набрать текст, когда приходит видео от Джоэла. Я открываю его и замираю.

На экране Истон. Он замер за роялем на сцене. Над ним одинокий луч прожектора.

Джоэл прислал мне сегодняшний бис.

Сердце срывается с места, я нажимаю play, и Истон начинает играть вступление The Dance — старой любимой песни моего отца, которую я, как ни странно, знаю наизусть. Но уже в первые такты я понимаю: Истон играет ее совсем иначе, не так, как я привыкла слышать.

Когда слова срываются с его губ, он поет о найденной и потерянной любви. О благодарности за неведение — за то, что когда-то не знал, какой ценой она обойдется. Музыка резко меняется, становится мрачной, тяжелой. Истон уходит в надрыв, срываясь на крик под жесткие, давящие риффы гитары Эл-Эла.

Всё мое тело вспыхивает, каждый волосок встает дыбом от осознания: он поет о нашем конце.

Каждое слово прожигает меня до самого нутра, пока он виртуозно ведет мелодию по клавишам, затем откидывает голову и кричит — распадаясь прямо на сцене. Я вижу и чувствую всё: горечь и ярость в его позе, агонию в лице, потерю нас.

Из меня вырываются истерические рыдания, пока Истон безжалостно проживает на сцене самые поворотные моменты моей жизни. Он ведет песню к захватывающему дух крещендо… а затем остается один. Только он и рояль. Последние ноты звучат отчетливо и чисто, прежде чем он шепотом произносит финальную строку в микрофон и с грохотом захлопывает крышку рояля.

Смысл этого жеста ускользнуть от меня не может.

Я смотрю на экран, не в силах оторваться, как сцена гаснет и видео обрывается. В этот же момент сверху высвечивается уведомление о новом письме.

Письме, которое я даже не думала искать — не говоря уже о том, чтобы открыть — с ночи Супербоула. Письме, о котором я не вспоминала, слишком погруженная в собственную боль, чтобы заметить: оно так и не было отправлено.

Открыв документ, я в реальном времени вижу, как Истон подписывает наши документы о разводе. Я упираюсь в тонкие перила балкона, и вся надежда, которую я всё это время бережно носила в себе, рассыпается в пепел и начинает уноситься прочь. От того, кем я была еще несколько минут назад, остаются лишь обрывки.

Я снова поднимаю взгляд к беззвездному ночному небу, уже зная, что не найду там утешения, как и нигде больше.

Моя сверхновая звезда только что пронеслась мимо меня.