Stinkfist

Истон

Бредя по вечеринке навеселе, с бутылкой в руке, с саднящим горлом, несмотря на накатывающее онемение, я замечаю на себе несколько пар женских глаз. Меня совершенно не тянет даже краем ноги заходить на эту территорию, поэтому я опускаю голову и направляюсь к своему номеру. По пути вижу Тэка и Сида, стоящих вместе в окружении восхищенной публики, и салютую им на ходу. Для всех это ночь, которую будут помнить долго. К сожалению, я изо всех сил пытался утопить в алкоголе каждую ее минуту.

Отдав охране у коридора четкие указания, что мне нужно уединение, я с силой захлопываю за собой дверь номера и тяжело выдыхаю.

Испытывая облегчение от того, что сумел пережить хотя бы часть этого празднования, не затмив его своим личным дерьмом, я направляюсь к балкону. Выйдя наружу, вижу Эл-Эла, прислонившегося к перилам с банкой колы в руке. Выбор напитка выглядит смешно, потому что я ни секунды не сомневаюсь: его настоящий наркотик уже бурлит у него в крови. Он поворачивается ко мне, и это лишь подтверждает мои мысли. Он в своем обычном состоянии — дрожащий, с липкой кожей, отчаянно нуждающийся в душе.

— Какого хрена ты делаешь в моем номере? — бормочу я заплетающимся языком.

— Просто любуюсь видом, — в его словах сочится снисходительность, пока он медленно скользит взглядом по мне сверху вниз. — Сразу двумя.

— Ага, нравится? — я тычу пальцем в себя, в свое пьяное состояние. — Ну так насмотрись, мудак. Я тут ненадолго… и кстати, ты следующий катастрофический просчет, который я вычеркну из своего будущего.

— Ну-ну, не надо так заводиться, Истон, — тянет он. — Ты просто не умеешь ценить хорошее, когда оно у тебя есть.

— Правда? — я слегка спотыкаюсь, бутылка с глухим звоном ударяется о столик. — А ты, значит, такой подарок?

Он настороженно качает головой, допивает колу и вытирает рот, будто этот жест отнял у него последние силы.

— Нет, приятель, я плохой парень. — Он ухмыляется. — Но… иногда мои пакости умеют приносить плоды. По сути, я тот, кого тебе стоило бы благодарить. — Он вздыхает. — Хотя сомневаюсь, что сейчас ты это так увидишь.

Я делаю еще глоток виски.

— Ну-ка, давай. За что, по-твоему, я должен тебя благодарить?

— За то, что дал толчок твоей карьере. За то, что ты встретил свою жену. Я знал, что тот звонок — рискованный ход. Но ведь нельзя потерять то, чего у тебя нет, верно? — Он на мгновение пригвождает меня ледяным взглядом. — Кто бы мог подумать, что это действительно сработает и заставит тебя вытащить голову из собственной задницы.

— Какого… — я роняю бутылку, шагаю к нему и хватаю за рубашку.

Он смеется мне прямо в лицо и качает головой.

— Полегче, юный Король, — огрызается он. — Ты ведь полный идиот, ты в курсе?

— Твое мнение не значит нихрена. Ни для меня, ни для кого-либо еще, — цежу я. — Но давай, просвети.

— И что дальше, Истон? — он ухмыляется. — Размажешь меня по полу? И как, хорошо у тебя это получается?

Я нахожу в себе силу, о существовании которой даже не подозревал, и отпускаю его.

Усмехнувшись, он поправляет рубашку.

— Как я и говорил, именно я слил инфу Рози. Рози, а не Натали. Потому что у нее был выход на национальный новостной эфир. Я всё время удивлялся, почему этот материал так и не вышел. Но, по иронии, уже через неделю твой отец вызвал нас к себе.

Я пялюсь на него, пока он хватается за перила, так сильно, что костяшки белеют.

— Мне понадобилась секунда, чтобы понять, почему ты вдруг решился на этот шаг, — улыбается он, и его взгляд мутнеет. — Всё потому, что другой журналист подхватил мой след. Вот этого я не ожидал.

— Зачем? — спрашиваю я, ощущая себя вне собственного тела и изо всех сил сдерживаясь.

— А зачем еще, приятель? — пожимает он плечами. — Ради игры. Всегда ради шанса поиграть. Ты так бездарно проебывал подарки, которые тебе достались. Месяцами держал нас в подвешенном состоянии, не давая понять, есть ли у нас будущее. Любой музыкант на свете убил бы за такой талант, а ты его просирал. Так что я сделал то, что должен был, чтобы заставить тебя расчехлиться. — Он окидывает меня взглядом, полным презрения. — Посмотри на себя теперь. Настоящая рок-звезда.

— Ты уволен нахуй.

— Не удивлен, — огрызается он. — И благодарности тоже не ждал, — снова вздыхает так, будто ему скучно. — Не то чтобы я на нее рассчитывал.

— Господи, да я должен тебя прикончить, — шиплю я. — Ты слил наши отношения?

— Нет, — тянет он. — При всем том, что я тот еще ублюдок, я этого не сделал. Потому что я бы убил за то, чтобы хоть одна женщина смотрела на меня так, как она смотрела на тебя. Но ты и это умудрился просрать, да?

— Ты отвратителен.

— А ты не улавливаешь суть. Твоя жизнь сейчас — это воплощенные мечты тысяч музыкантов. А ты сливаешь ее на бессмысленные эмоции. Не на те, что имеют значение. Злость — это не про сердце. Ожесточение — тоже. А гордость? Да брось, она просто раздражает. Ты раздражаешь. И ты всё потеряешь, если продолжишь цепляться не за то. Концерты, женщины — ты губишь всё это. Ты обязан всем тем, кто мечтает стать рок-звездой и отдал бы что угодно за твои возможности, не выкидывать их из-за глупости. И начать можешь с того, чтобы пойти и вернуть свою цыпочку.

— Она только что развелась со мной, идиот.

— Вот потому-то у тебя всё и идет под откос, — издевается он, будто ответ очевиден. — Потому что ты живешь одним сердцем.

На грани срыва, я отворачиваюсь, прислушиваясь к предупреждению отца. Я уже дорого заплатил за свою ярость, и, если врежу Эл-Элу во второй раз, он может оттяпать кусок моего состояния или, что хуже, стоить мне карьеры. Возможно, в этом и есть его цель.

— Тогда зачем ты говоришь мне это сейчас?

— Потому что моя мечта уже сыграла. И, если честно, я разочарован. Наверное, потому что у меня больше нет ни прежнего драйва, ни энергии.

— Просто уходи, — шепчу я, чувствуя, как желание навалять ему разливается по венам. — Пожалуйста, чувак. Просто, блядь, свали.

— У меня есть всего одна просьба, прежде чем ты решишь, стоит ли меня разукрасить, приятель.

— Да пошел ты, — выплевываю я, стоя к нему спиной и одновременно пишу Джоэлу, чтобы он пришел за ним, прежде чем я сорвусь и наломаю дров.

— Вызови медиков.

Слова Эл-Эла доходят до меня в тот момент, когда я оборачиваюсь. Его лицо пустеет, взгляд стекленеет, и он падает. Лицом вниз. Без движения. Прямо к моим ногам.

— Кто-нибудь, помогите! — ору я, но музыка заглушает мой голос. Я набираю 911 и переворачиваю Эл-Эла. Из носа и рта льется кровь. Несколько зубов выбиты, вероятно из-за того, как он рухнул всем весом.

Я уже на линии с оператором, срывающимся голосом диктую наше местоположение, когда на балкон врываются Джоэл и отец. Я переключаю звонок на громкую связь. Джоэл проверяет дыхание Эл-Эла, отец ругается, отчаянно пытаясь привести его в чувство. Когда оператор спрашивает о возможной причине, я смотрю на отца.

— Пап, я не знаю, что случилось. Секунду назад он нес свою обычную херню, а потом рухнул на пол. Я не трогал его, клянусь.

— Он не под кайфом, — мрачно говорит отец, качая головой.

— Да он не мог просто так, ни с того ни с сего, вырубиться, блядь! — кричу я в панике.

— У него диабет второго типа с тяжелой инсулинорезистентностью, — сообщает отец оператору.

Я ошарашенно смотрю на него, пока они с Джоэлом пытаются реанимировать Эл-Эла. Я не понимаю, сколько проходит времени. Не могу отвести взгляд от его неподвижного тела, пока на балкон не врываются двое парамедиков.

***

Сидя у кровати Эл-Эла в больнице, я смотрю в потолок, на крошечные отверстия в плитках, и меня оглушает мысль о том, что его эгоистичное решение — решение, которое он замаскировал верой в мой талант, приправленной собственной завистью, — стало одной из причин всего, что произошло за этот последний год.

Нереально.

Если он очнется, я его убью.

И в то же время… должен ли я сказать ему спасибо?

Скорее всего, до этого не дойдет. Этот безумный ублюдок пошел ва-банк с моей жизнью, чтобы реализовать мечты, которые так и не смог осуществить сам.

Но если бы Эл-Эл не сделал тот звонок, Натали всё равно нашла бы эти письма. История Рози стала для нее поводом приехать в Сиэтл. Ко мне. Зная Натали, она, возможно, приехала бы и без этого.

Тот слив был единственным решением, которое действительно зависело от Эл-Эла. Всё, что случилось потом, целиком и полностью стало следствием моих решений. И решений Натали.

Так существует ли судьба?

Вселенная начинает казаться тесной, когда я прокручиваю в голове этот эффект домино. Я задаюсь вопросом, знал ли Эл-Эл вообще, что его звонок в редакцию в Остине, несет в себе такую историю для моей матери…

Или это было всего лишь совпадение.

Он чертовски наблюдательный, так что, вполне возможно, он действительно всё проверил. Может, именно поэтому и сделал тот звонок, потому что знал историю моей матери и ее прошлое в газете. Это ведь общеизвестно: именно там она начинала карьеру.

— Какого хрена, мужик? — бормочу я, глядя на Эл-Эла с пластикового стула у его койки, пока мониторы рядом ровно пищат.

Сид и Тэк продержались столько, сколько смогли. Пожалели о переборе на вечеринке и в итоге уехали в отель отсыпаться. Почему-то, когда мы приехали, я соврал персоналу больницы, сказав, что я ближайший родственник Эл-Эла. Как ни странно, в экстренных контактах у него значился отец, так что моя ложь выглядела достаточно правдоподобной. Хотя было очевидно, что они прекрасно понимают, кто мы такие.

Мы с отцом так и не успели поговорить о его гребаном умолчании насчет состояния моего лид-гитариста. Всё это время он был занят тем, чтобы замять ситуацию для прессы и уладить вопросы с отелем, пока врачи стабилизировали Эл-Эла. Я обхватываю шею ладонью. Похмелье и усталость наваливаются одновременно, а мысль о том, как давно отец знал о болезни Эл-Эла, начинает раздражать всё сильнее.

Будто почувствовав мою потребность в ответах, отец появляется рядом. Не отрывая взгляда от Эл-Эла, он первым нарушает тишину:

— Тебе стоит вернуться в отель. Принять душ, поесть. Поспать.

— Пап, почему ты мне не сказал?

Он тяжело вздыхает.

— Ты правда хочешь сейчас об этом поговорить, сын?

— Учитывая то, в чем этот ублюдок только что признался, — да.

— Он не хотел никакого особого отношения. И он знал, что его время ограничено. Что болезнь не позволит ему играть с группой постоянно. И мне было жаль его.

— Кто, черт возьми, вообще этот парень?

— Ребенок, который вырос в нищете, с хреновыми родителями, которые им пренебрегали, и шатался по жизни полностью сломанный, пока не нашел гитару. Вот его краткая версия. И это еще не самое худшее.

— А что самое худшее?

— Спроси у него сам, когда он очнется.

— Пап, мы не врем друг другу. По крайней мере, я так думал. По крайней мере, больше не врем.

— Прости, сын. Правда. Это единственное, что я от тебя скрывал. И делал это по эгоистичным причинам. Я всегда знал, что рано или поздно придется всё рассказать, и, скорее всего, именно так. — Он сухо усмехается. — Я надеялся, что вы сблизитесь, и он сам тебе всё скажет.

Пауза.

— Не сработало.

— Эгоистичным, в смысле?

Он смотрит на меня сверху вниз.

— Постарайся не обижаться, но ты жуткий перфекционист. И мне ненавистно это признавать, но я думаю, что его состояние повлияло бы на твое решение. Ты бы отказался от тура с отличным гитаристом, а он, в свою очередь, лишился бы шанса осуществить свою мечту. Это был его последний шанс. — Он резко выдыхает. — Я был на его месте. Был таким же отчаянным. И я увидел это сразу.

Лицо отца мрачнеет. Так происходит всегда, когда он говорит о том периоде своей жизни, задолго до того, как они с мамой поженились.

— Он хотел этого сильнее всех. Гораздо сильнее, чем любой другой, кто приходил на прослушивание. И он талантливее половины гитаристов, которых я знаю. Прости, если тебя это злит, но я хотел, чтобы у него получилось.

— Ты сейчас сильно усложняешь мне задачу продолжать злиться, — говорю я, поднимая на него взгляд.

Отец не отвечает. Его глаза не отрываются от Эл-Эла. Я наблюдаю за ним и вижу только сочувствие, исходящее от него волнами. Замечаю, как с его руки свисает моя сумка. Отец будто спохватывается, что завис, и протягивает ее мне.

— Я принес кое-что. На случай, если ты решишь остаться. Там еще и перекусить найдешь.

Я беру сумку.

— Спасибо. Они обещали принести раскладушку. Хотя я вообще не понимаю, зачем остаюсь. Я сегодня чуть не выкинул его с балкона.

— Родственные души не всегда ладят. Чаще наоборот — лбами сталкиваются, — говорит он. — За годы я это понял. Постарайся понять, сын: карты, которые ему выпали, были жестокими. Он, может, и оказался скользким мудаком, но по какой-то причине у него была своя роль в нашей жизни.

— Ты правда веришь во всю эту космическую чушь про 11:11, пап?

— Блядь, да. Я не раз пытался отмахнуться от этого логикой. И даже когда мне это удавалось, всё равно оставалось ощущение, что за одной причиной скрывается другая. Я перестал пытаться это объяснить много лет назад.

— Понимаю, о чем ты. Еще десять минут назад не понял бы. Но поверь, меня сейчас трясет.

Он качает головой, взгляд настороженный.

— Факты есть факты. А то, что происходило с нами за эти годы — особенно в нашей семье, — большинство назвали бы цепочкой совпадений. Я же называю это маленькими чудесами. — Он резко выдыхает. — Я вымотан. Я поеду в отель. Напиши, когда он очнется.

— А если не очнется? — спрашиваю я. Между нами повисает долгая, тяжелая пауза.

— Тогда это будет трагедия, — отвечает он, бросив взгляд на Эл-Эла и отводя глаза.

— Я не ненавижу его. И, если честно, я уже почти не злюсь. Но не понимаю почему, — признаюсь я.

— На аппаратах жизнеобеспечения он выглядит довольно безобидно. И, возможно, потому, что ты наконец увидел за всей его херней человека, который страдает. — Он смотрит на меня. — И потому что я вырастил хорошего мужчину.

Я сглатываю и снова смотрю на Эл-Эла.

— Что, блядь, нам теперь делать с туром? Я не хочу оставлять его в больнице. Не думаю, что вообще смог бы выйти на сцену, если он… вот так. Здесь.

— Всему свое время, — говорит отец. — До тура еще есть время. Мы во всем разберемся.

— Да? — мне удается выдавить улыбку. — Ты что, вернешься из отставки?

— Да ни за что, — смеется он. — И вообще-то я барабанщик.

— Лучший из ныне живущих, — добавляю я.

Он хлопает меня по плечу на прощание.

— Люблю тебя.

— Я тебя тоже, — отвечаю я, и он оставляет меня в палате с Эл-Элом, который сейчас дышит только благодаря аппарату.

Я открываю сумку и достаю зубную пасту и щетку, чистую футболку и дорожный кусок папиного мыла Irish Spring. Не могу сдержать улыбку, увидев его, и направляюсь в крошечную ванную в палате, чтобы принять душ. Сегодняшняя ночь определенно пошла совсем не по тому сценарию, которого я ожидал.

Отвлеченный всем, что произошло за последние четыре часа, я уже выдавливаю пасту на щетку и только тогда понимаю, что по старой привычке поставил телефон у раковины. Так, как делал раньше. Месяцами.

Разница лишь в одном.

По ту сторону экрана — тьма.

Внутри меня обрушивается раздирающая боль, когда я снова и снова прокручиваю в голове каждую деталь последних часов.

Она подписала.

Измученный и уязвимый до костей, я снова и снова возвращаюсь мыслями туда, где они застряли весь последний год. Я устраиваюсь на только что доставленной кровати, поставленной рядом с койкой Эл-Эла. Она оказывается куда удобнее, чем я ожидал. Благодарный за удобство, я сажусь, поправляю подушки и подтягиваю сумку к себе на колени.

Проглотив Тайленол и запив его водой, которую оставил отец, я снова смотрю на Эл-Эла. По словам специалиста, он всё еще далек от стабильного состояния. Прогноз остается неопределенным. Но одна лишь кома говорит сама за себя.

Эл-Эл пренебрегал своей болезнью ради того, чтобы играть в рок-звезду. Чтобы не выпадать из ритма группы и этого образа жизни. Он хотел этого настолько сильно, что поставил на кон собственную жизнь — и затаил на меня злобу за то, что я, по его мнению, не вытянул ситуацию. Он был на грани весь этот тур.

Меня накрывает вина за то, как легко я навесил на него ярлык и отмахнулся. Я записал его в разряд условно функционирующих наркоманов. А всё это время его тело просто предавало его. Даже если его неправильные поступки и заслуживали определенной реакции с моей стороны, именно его зависть — желание быть на моем месте, с моими возможностями и преимуществами — сделала нас врагами. Он хочет того, что есть у меня. Моего здоровья. Моей карьеры. Моего присутствия на сцене. И любви достойной женщины.

После расставания с Натали я начинаю понимать, хотя бы отчасти, что он был прав. Я медленно разрушаюсь изнутри. И чем дольше это продолжается, тем ближе я становлюсь тем музыкантом, которым поклялся никогда не быть.

Этому конец.

Сегодня же.

Я не могу позволить, чтобы еще хоть мгновение моей жизни ускользнуло сквозь пальцы, как бы ни болело сердце. Пусть сейчас я сломан, я бы всё равно прошел через это снова. Ради того, чтобы снова почувствовать то, что чувствовал, когда у меня было время любить ее. Как бы катастрофически всё ни заканчивалось, я знаю наверняка: я сделал бы это снова. Без колебаний.

Проводя руками по волосам, я нащупываю пакет с едой, который положил отец, и задеваю край рукописи, лежащей там уже несколько месяцев. Бросив взгляд на Эл-Эла, я откладываю сэндвич и переворачиваю пластиковую обложку.

Drive

Мемуары истории любви через музыку

Стелла Эмерсон Краун

Листая первые, еще черновые страницы, я вижу, как из-под сценария в мой бок соскальзывает небольшой конверт, адресованный моей матери. Я открываю его и сразу узнаю почерк отца.

Стелла,

Я уже два дня сижу в этом отеле и жду, когда смогу на тебе жениться.

Ирония в чистом виде. Я ждал тебя так долго, что иногда мыслями возвращаюсь в то время, когда нас еще не было. Когда я чувствовал себя беспомощным, потерянным, когда казалось, что жизнь никогда не даст мне шанса, сколько бы я ни бился.

Ты стала этим шансом. И потерять тебя было настоящей агонией.

Единственное, что не давало мне сломаться, — мысль о том, что этот день всё-таки настанет. И надежда, что ни у кого из нас не будет ни секунды сомнений, чтобы заявить право на то, что всегда было нашим.

Я скучал по тебе так, что у меня кровоточила душа.

Я скучал по тебе тогда, когда не должен был.

Я скучаю по тебе сейчас.

И меня не смущает, что это, черт возьми, больно. Потому что эта боль напоминает, насколько тяжелой была та часть моей жизни без тебя.

Свет в конце всего этого в том, что уже через несколько часов ты возьмешь мою фамилию. Ничто и никогда не значило для меня больше. И не будет значить.

Этот день — про нас.

Но на нем всё равно лежит тень моего сожаления.

Я сбил нас с пути.

Я должен был бороться за тебя сильнее. Думал, что, отпуская тебя и поступая бескорыстно, становлюсь лучше. Большим мужчиной. Но мне следовало быть немного эгоистичнее. Жестче. Мне следовало сделать больше, чтобы ты точно знала: твое место рядом со мной.

Я отдал бы что угодно, лишь бы стереть годы, которые мы потеряли. Но я не могу не быть благодарным этим годам… и, черт, как бы я, это ни ненавидел, благодарным ему за то, что он был рядом, когда меня не было. За то, что он поддерживал тебя и помог стать той женщиной, какой ты стала сейчас. Той женщиной, с которой мне было суждено быть, как бы мы ни росли и ни менялись.

Слава Богу, мы снова нашли друг друга.

И черт меня побери за то, что я приложил к этому так мало усилий.

Но если судьба способна вернуть нас в исходную точку и подарить нам новую жизнь, в которой мне больше не придется по тебе скучать, я могу лишь попытаться простить.

Мое ожидание — это мы. И ничего больше. Это кажется элементарным, но именно в этом — конец самого сложного пути, который я когда-либо проходил. Прости меня, за то, что я был слеп к бездонности твоей любви, и я прощу судьбу и тот тяжелый путь, который нам пришлось пройти.

Ты — моя точка назначения. Моя жизнь. Мне больше ничего не нужно.

Сделай сегодня шаг ко мне. Возьми меня за руку. И с болью в душе я обещаю: я больше никогда не позволю нам сбиться с пути.

Я люблю тебя.

И я жду.

Рид

С болью в груди я переворачиваю страницу.