From Can to Can’t

Истон

Мама срывается с места и бежит к отцу на полной скорости ровно в тот момент, когда наш гольф-кар сворачивает обратно к гримерке. Я успеваю заметить, как его глаза краснеют, прежде чем он выходит и стремительно направляется к ней. Она влетает в его раскрытые объятия и осыпает поцелуями. По ее щекам текут слезы, когда он отрывает ее от пола и прижимает к себе, обхватив так, будто никому не отдаст. Их приглушенные голоса разносятся по коридору. Они утешают друг друга дрожащими словами и взглядами, пропитанными преданностью.

У меня самого жжет и щиплет в глазах от осознания, что карьера моего отца только что закончилась. Точку в ней ставит поцелуй женщины, которая когда-то дала ей старт и всю жизнь стояла рядом, наблюдая, как она разворачивается.

На миг передо мной возникает их образ — молодые, сталкивающиеся друг с другом точно так же, как тогда, много лет назад. И по жестокой иронии этот образ тут же сменяется Натали, обвившей меня руками.

Я была верна.

У меня был шанс на это.

На то, что есть у них.

С ней.

Теперь я могу сказать, что любил женщину каждой клеткой своего существа. Сердцем. Душой. И буду любить всегда. Я имею право это утверждать. Интересно, сколько людей вообще могут, так сказать.

Осознание этого — дара и его редкости — делает единственное желание сейчас почти невыносимым: перекрыть кислород. Остановить поток воздуха. Прекратить это постоянное напоминание, бьющееся в груди, потому что этот ритм больше не кажется естественным.

Эйфория от выступления перед такой аудиторией исчезает почти мгновенно. Я стою в стороне и смотрю, как вокруг меня люди обнимаются, празднуя с примесью грусти. Эмоции зашкаливают, и внутри меня что-то дребезжит, начинает рассыпаться под кожей. Впервые за очень долгое время я чувствую, как поднимается тьма, угрожая накрыть меня с головой.

Я была верна.

Мысль о том, что она может быть здесь сегодня, сама по себе подогревала мое ожидание. И понимание того, ради кого — оживило во мне остатки надежды. Но вся она испарилась в ту секунду, когда я увидел ее в его номере. Буквально обернутую в его гребаное имя. В его объятиях. Целующую его. Этот образ снова и снова всплывает перед глазами, подпитывая мысль о том, что, возможно, я отдал слишком много любви, слишком много себя — впустую.

Я должен купаться в одном из самых высоких моментов своей жизни. Но вместо этого внутри меня бушует раскаленный добела огонь именно тогда, когда мне нужно быть собранным. Быть здесь. В моменте, к которому мой отец шел почти всю свою жизнь.

Я знаю, что ты расстроен, но не сегодня. Этот вечер для него.

— Господи Иисусе, — выдыхаю я, сжимая грудь кулаком, наконец по-настоящему осознавая глубину ее мольбы в ту ночь, когда мы расстались. Ничто не смогло бы удержать меня от того, чтобы быть здесь сегодня ради моих родителей. Ничто.

Отец осторожно ставит маму на ноги. Ее сияющая улыбка озаряет коридор, прежде чем она оборачивается, ищет взглядом и находит меня, а затем устремляется прямо ко мне. Я из последних сил удерживаю улыбку, когда она подбегает и притягивает меня к себе. Внутри у меня всё начинает рушиться, пока она шепчет слова восторга.

— Нет слов, сынок. Таких слов просто не существует. Ты только что вошел в историю. Это был лучший сюрприз в моей жизни.

— Это была идея папы.

— Вы оба меня провели, — она отстраняется и обхватывает руками мое лицо. — Теперь в мире не найдется ни одной живой души, которая смогла бы отрицать твой талант. Готовься, сын. Этот поезд уже не остановить, — говорит она с абсолютной уверенностью.

— Спасибо, мам, — тихо отвечаю я, чувствуя, как способность сдерживать жжение в груди дает трещину. Каждая клетка в теле одна за другой вспыхивает, и последний «выстрел» Натали поджигает каждый из них.

Я была верна.

Моя жена должна была быть здесь. Она должна быть здесь сейчас — наконец полностью приняв фамилию, которую я ей дал, и заняв свое законное место рядом со мной.

Я не оставил ей ни единой причины прийти. Не после того, что я сказал. Я зашел слишком далеко. Даже когда она призналась, что ей плохо, что она несчастна, я обрушился на нее со всей злостью, которую чувствовал тогда. Которую чувствую до сих пор. Она отказалась от меня. От нас. Позволила вине перевесить то, что между нами было. Я поставил нас на первое место, а она принесла нас в жертву.

И из-за этого я позволил монстру взять верх и говорить за меня. Дал ей понять, что никогда не прощу ее. Сделал саму мысль о нашем будущем невозможной и захлопнул дверь. Я, вероятно, сам подтолкнул ее к решению идти дальше — будь то с тем чертовым квотербеком, которому я пожимал руку, или с кем-то еще.

Даже если часть моей злости оправдана, жжение в груди не становится слабее.

Я сказал ей, что она — гребаное пятно, потому что не мог видеть ничего, кроме еще свежего поцелуя другого мужчины на ее губах.

Так почему она вообще должна была быть здесь?

— Ублюдок, — хриплю я, пытаясь справиться с последствиями и не находя облегчения ни в одном из своих оправданий.

Я люблю ее. Оправдано это или нет — я люблю ее.

Отчаянно пытаясь заглушить это всепоглощающее, парализующее чувство утраты, я ищу хоть какое-то отвлечение и замечаю, как к нам подъезжает гольф-кар с Беном, Раем, Адамом и Люсией.

Появляется Бенджи и тут же втягивает меня в объятия, а за ним следует Лекси.

— Это было, блядь… просто невероятно, брат, — Бенджи хлопает меня по спине. В его голосе редкая для него, тяжелая эмоция, прежде чем Лекси притягивает меня к себе. Когда она отстраняется, по ее лицу тянутся дорожки слез смешанных с тушью.

В коридоре продолжается гул голосов. Все празднуют момент, обмениваются искренними словами и долгими объятиями.

— Я больше не рок-звезда.

Эти слова прорезают шум, как нож.

Воздух будто замирает. Все головы поворачиваются в сторону источника. Бен сидит в гольф-каре, его взгляд намертво прикован к Лекси. Мама отпускает ее и оборачивается к Бену, а он медленно выходит из машины. Глаза блестят, но взгляд сосредоточенный.

— Ты меня слышишь, Лекси? — хрипло говорит он. — Я больше не рок-звезда…

Мы все затаив дыхание ждем, пока Бен замирает. Он опускает голову, словно собирая слова, которые ждал всю жизнь. Когда он поднимает взгляд, эмоции переливаются через край.

— Теперь всё, кем я являюсь, — он сглатывает, — это тот парень, в которого ты влюбилась. И тот мужчина, от которого ты родила ребенка.

Губы Лекси приоткрываются от шока, когда они замирают друг напротив друга. Мы все невольно делаем шаг назад, а Бен выдыхает новое признание, каждое слово, как удар сердца.

— Тот мужчина, который любил тебя всем своим сердцем. Год за годом. Через каждое. Чертово. Испытание. Даже когда ты его ломала. Даже когда я умолял, чтобы это прекратилось, пытался заставить себя поверить, игнорировать. Мое сердце ни разу тебя не подвело. Оно ни разу не переставало любить. И не перестанет никогда. Думаю, пришло время позволить этому случиться. И тебе — позволить мне любить тебя так. Навсегда.

— Бен… — выдыхает Лекси. Глаза наполняются слезами.

Он стремительно сокращает расстояние и обхватывает ее лицо ладонями.

— Теперь есть только мы, детка. Ты и я. Это наше время, Лекси. Пора.

— Я тоже тебя люблю, — признается она, сжимая его запястья, пока он ищет ее взгляд. — Очень. Всегда любила.

Рядом со мной раздается сдавленный звук. Я поворачиваюсь и вижу Бенджи. Он стоит, полностью поглощенный происходящим между родителями. По его щеке медленно катится слеза, руки сжаты в кулаки, будто он держит в себе весь этот момент, чтобы не разорваться.

Бен продолжает смотреть на Лекси с открытой, ничем не прикрытой нежностью, словно мир вокруг перестал существовать. Он мягкими движениями стирает большими пальцами каждую ее слезу.

— Поедешь со мной домой?

Сияя от счастья, Лекси отвечает, не сдерживаясь:

— Да. Да. Да, — и Бен крепко целует ее.

Рядом со мной я чувствую, как в Бенджи что-то ломается, будто кувалдой пробили его непробиваемую стену убеждений. Его недоверчивый взгляд следит за каждым их движением. Бен оборачивается к нему, говорит, что они скоро вернутся. Бенджи едва заметно кивает, и они исчезают в коридоре, прижавшись друг к другу бок о бок.

Рай и Адам отходят следом, но, уже отдаляясь, оборачиваются к нам с ошарашенными лицами. Верный себе, Адам всё-таки подает голос, перекидывая большой палец через плечо:

— Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, что это сейчас реально произошло… и грибы еще не подействовали.

Все разражаются громким смехом. Все, кроме Бенджи и меня.

Не в силах выдержать еще хоть секунду, я направляюсь в гримерку, чтобы побыть один. Риан проходит мимо меня в сторону Бенджи. На ее лице тревога. Я закрываю дверь и на мгновение замираю в полном раздрае, после чего тянусь прямиком к темной бутылке. Срываю крышку и опрокидываю в себя пару глотков, благодарный за украденные минуты одиночества и попытку хоть как-то собрать себя в кучу.

Картины будущего без жены мелькают перед глазами, и я снова поднимаю бутылку, пытаясь размыть их нахер.

Не проходит много времени, как алкоголь начинает разливаться по крови. Я слышу щелчок двери гримерки и чувствую его присутствие за спиной, пока роюсь в своей спортивной сумке и заговариваю, не оборачиваясь:

— Мне нужна минута. Я хочу побыть один, Джи.

— Она не подавала на развод, Истон. Я говорил тебе это еще несколько месяцев назад.

Его слова подливают бензина в огонь, который начинает пожирать меня целиком.

— И я сказал тебе, что уже знал об этом, — рычу я, делая еще глоток Jack Daniel’s.

— Откуда?

— Потому что я знаю свою жену, — отвечаю я.

— Что произошло в уборной? — спрашивает он, обходя диван, чтобы разглядеть меня. — Что ты ей сказал?

— Я только что пережил пик карьеры, до которого добираются единицы, — цежу я, стягивая с себя футболку и вытирая пот. — Так что отъебись.

— Прошли месяцы, а ты всё еще страдаешь. Я говорил тебе не идти к ней в таком состоянии. Что ты натворил, Истон?

— Я сделал то, что сделал бы любой мужчина, увидев, как его жена целует другого, — отвечаю я. — Я повел себя отвратительно.

— Господи, — он проводит руками по волосам. — Ты уничтожаешь себя.

— А тебе-то какое, блядь, дело? — я натягиваю другую футболку, по-прежнему не выпуская бутылку из руки. — Я думал, ты, наоборот, будешь рад.

Я бросаю на него взгляд и впервые вижу в его глазах редкую, настоящую панику.

— Что, Бенджи?! Что?!

— В ту ночь после гала я сказал тебе, что отшил ее и велел оставить тебя в покое.

Бутылка уже почти у рта, я хмурюсь.

— Ну да, ты мне говорил. И?

— Я был жесток. Она звонила мне за помощью, а я был в дерьмовом состоянии. Я сказал ей определиться. И если это не ты — если она не может выбрать тебя сразу, в тот же момент, если она не может быть тем, что тебе нужно, тем, чего ты заслуживаешь, — пусть перестанет отвечать на твои звонки. Пусть отпустит тебя.

— Именно, Джи. И где она? — я склоняю голову набок. — Красавица, ты тут? — фыркаю я, поднимая бутылку.

Бенджи вырывает бутылку у меня из руки и демонстративно швыряет ее к нашим ногам. Бутылка разлетается, и мое временное спасение растекается между нами. Я сверлю его взглядом.

— Я в двух секундах от того, чтобы вмазать тебе еще раз. Как тогда, когда ты впервые во всем признался.

— Сколько это дало пользы, — огрызается он. — Слушай меня, мать твою. Я был с ней настолько жесток, что, возможно, сам подтолкнул ее к тому, чтобы всё закончить с тобой.

— Не приписывай себе столько заслуг, мудак. У нее есть собственная голова на плечах и зубы куда острее твоих. — Я усмехаюсь криво. — Явное доказательство: она пришла сюда на гребаное свидание. Так что ты тут ни при чем. С этой правдой труднее всего смириться.

— Мы закончили. Вот что произошло в уборной. Твой отец только что завершил карьеру. Иди будь рядом с ним.

— Ему я сейчас не нужен, — резко отвечает Бенджи.

Каждая клетка в моем теле ноет, когда я наконец позволяю себе признать, сколько любви металось между нами в той уборной. Даже под яростью. Даже когда она всё перекрывала. Она никуда не делась. Всё такая же мощная — это притяжение, эта потребность, эта проклятая боль, от которой перехватывает дыхание.

Я была верна.

— Она, скорее всего, всё еще здесь, — пытается он снова.

— Это не имеет значения, — я качаю головой. Потому что я только что испачкал нечто прекрасное, а она отступила и беспомощно смотрела, как я это делаю. — Я ясно сказал тебе держаться подальше от моей личной жизни. Эту часть разговора я отлично помню.

— Послушай меня, чувак. Просто соберись. Она здесь. Ты еще можешь ее догнать, пока всё не зашло дальше.

— И что именно я должен сделать? — я смотрю на него в упор, выплевывая каждое слово. — Поклясться в любви и верности? Я сделал это, когда на ней женился. Стать тем мужем, который ей нужен? Она скрывала от меня себя и свои проблемы. Умолять ее увидеть, что мы теряем, если продолжим так? Это я тоже уже делал.

Я прожигаю его взглядом, выплескивая весь яд, что во мне кипит.

— Что это вообще за херня? Потому что твои родители наконец-то пришли к согласию после десятилетий войны, ты теперь фанат любви? Мне не нужна такая, блядь, судьба. Именно поэтому мы и закончили. Нет, спасибо.

— Ты видел то же, что и я, — не отступает он. — Притормози, пожалуйста, Ист. Посмотри трезво на то, что ты делаешь. Это всё, о чем я прошу.

Паника накрывает меня, и как бы я ни сопротивлялся ей, осознание всё равно пробивается сквозь. Если у меня вообще был хоть призрачный шанс вернуть вторую половину своей души, я только что уничтожил его. Ревностью. Жестокостью. Я сам толкнул ее в объятия другого мужчины. И я слишком ясно понимаю, что даже если это не произойдет сегодня, однажды это всё равно случится. А это — самый изощренный вид ада.

— Я был невыносимо жесток, — шепчу я, сломленный этим признанием.

— Мне правда жаль, брат, — говорит он. — Но, если есть хоть шанс всё исправить, ты должен попытаться.

— Да? — криво усмехаюсь я. — Тогда как насчет того, чтобы я последовал твоему совету, когда ты сам начнешь ему следовать?

Он раздраженно качает головой, и в этот момент в комнату заходит Джоэл. Очевидно, оставив места, которые мы выделили для его семьи, чтобы поздравить меня. Улыбка на его лице заметно меркнет, когда он считывает напряжение в воздухе. Бенджи коротко кивает ему, а я достаю телефон из сумки. Экран забит уведомлениями. Одно из них мгновенно превращает кипящую кровь в лед в венах.

Я поднимаю взгляд на Бенджи, прежде чем открыть его, и без тени сомнений знаю, что увижу.

— Неважно, кто подал первым, — говорю я, поднимая телефон так, чтобы Бенджи видел экран. — Она только что подписала бумаги.

Снова смотрю на экран. И когда замечаю подпись свидетеля, выведенную рукой Нейта, позволяю тьме окончательно поглотить меня.