Drive

Натали

Двенадцать — пятнадцать минут. Именно столько в среднем длится шоу в перерыве. Я отчаянно надеюсь, что «Сержанты» уложатся в первые двенадцать, учитывая, что Cowboys уходят с поля с преимуществом в четырнадцать очков.

Двенадцать минут ада. Вот что ждет нас с отцом, пока персонал стадиона внизу в спешке готовит сцену для шоу. Я благодарна «голландской храбрости», что разливается внутри и приносит легкое притупление эмоций, но к только что открытому пиву даже не притрагиваюсь. Я навеселе, но всё равно держу себя в руках. Сейчас для той боли, что проходит сквозь меня, не существует никакого облегчения.

Ты была временным кайфом.

Если бы Истон не уничтожил меня своей жестокой расправой в той уборной … если бы мы вообще не столкнулись сегодня, я была бы где-то недалеко от состояния «нормально». Но когда команды покидают поле и стадион начинает вибрировать от новой, нарастающей энергии, я понимаю: настоящее испытание этой ночи еще впереди. В этих изматывающих минутах.

Двенадцать — пятнадцать минут.

Пожалуйста, Боже, пусть это будет двенадцать. Потому что еще одна минута — и я могу не выдержать.

Мы с отцом сидим рядом, молча договорившись держаться, и то и дело обмениваемся взглядами, пока воздух вокруг наполняется ощущением исторического момента.

Пока команда стадиона начинает монтировать сцену, а трибуны взрываются предвкушающим ревом, отец молча берет меня за руку. Его поддержка не требует слов. Сейчас я переживаю уже не столько за себя. Я, кажется, потерянный случай. Больше всего меня волнует, каково ему.

Он здесь из-за меня. Ради меня. И я хочу быть для него такой же тихой опорой. Отец ловит мой взгляд, скользящий по его профилю, и сразу пытается погасить поднимающуюся во мне тревогу.

— Я в порядке, — уверяет он.

Я киваю, изо всех сил стараясь ему поверить и надеясь, что когда-нибудь его нынешнее спокойствие и расслабленность станут и для меня возможными.

— Мы можем уйти, если хочешь. Всё нормально.

— Возможно, нам стоило бы, — отвечаю я. — Но мы этого не сделаем. У нас ровно такое же право быть здесь, как и у всех остальных. Мы не люди второго сорта, пап.

Его ответ тонет в шуме, когда стадион погружается во тьму, и первые ноты Tyrant, одного из ранних хитов «Сержантов», заполняют пространство. Со стороны сцены в сторону открытой крыши взмывают искры света, и я устраиваюсь на месте, готовясь выдержать всё это.

Всего через несколько минут после того, как «Сержанты» выходят на сцену, рев толпы почти заглушает музыку. Волна энергии, которую они поднимают, заполняет собой каждый сантиметр пространства. Бен выкрикивает каждую строчку с безупречной точностью, остальная группа держится с ним в идеальном единстве. Наглядное подтверждение того, почему их считают легендой.

Не сбавляя темпа ни на секунду, они обрушивают на стадион ошеломляющую подборку своих главных хитов. Десятилетия общей истории. Наследие, выстроенное вместе. Они с легкостью превосходят ожидания всех присутствующих. Включая и мои.

Несмотря на все его заверения, каждые несколько минут я украдкой смотрю на лицо отца. Он не дрогнул ни разу. Как он и признался в Чикаго, у него были десятилетия, чтобы пережить боль их разрыва. И годы жизни с моей матерью, чтобы смыть привкус тех воспоминаний, что были связаны со Стеллой Эмерсон Краун. Даже не требуя признания своей роли в том, кем Стелла стала как журналист, отец смиренно и достойно отошел в сторону, не претендуя ни на что. Он любил ее достаточно сильно, чтобы хотеть для нее роста. Хотеть ее счастья.

Подробности более сложной истории женщины, благодаря которой легендарная группа, сейчас властвующая на сцене, вообще появилась на карте, знают лишь шестеро из нас.

Но прожили ее только трое.

Отец отпустил Стеллу, позволив ей дописать оставшиеся главы своей жизни с другим мужчиной. А взамен нашел ненаписанные главы с моей матерью, щедро осыпая нас обеих всей любовью, на которую был способен. И это лишь еще раз подтверждает, почему мой отец навсегда остается моим героем. Осознавая это, я смотрю на него с той безусловной любовью, что живет во мне.

И в этот момент я чувствую, как в воздухе нарастает напряжение. AT&T Stadium погружается во тьму, и визг гитары Рая обрывает последнюю песню. Я поднимаю взгляд и вижу на джамботроне[110] Стеллу. Она стирает слезу и сжимает руку Лекси, лежащую у нее на плече. Через несколько секунд одиночный прожектор выхватывает из темноты Рида за ударной установкой.

А затем загорается второй свет. Он падает на рояль. И когда Истон занимает место за клавишами, вся та сила, которую мне удалось собрать, начинает покидать меня. Его неожиданное появление взрывает стадион — и слезы тут же подступают к глазам. Отец поднимает взгляд к экрану и видит, как Истон улыбается, пока восторг стадиона нарастает, доходя буквально до грозовой силы.

За стеклянной перегородкой, отделяющей нас, вся арена вибрирует от электричества. Истон устраивается поудобнее, поправляет микрофон и, прежде чем начать, смотрит на отца с улыбкой. Рид улыбается ему в ответ. Его лицо заполняет джамботрон, пока он окидывает взглядом стадион с благоговением, позволяя себе короткую паузу. В его выражении — чистая признательность. Тем, кто кричит за группу. И за его сына.

— Спасибо, — говорит Рид в микрофон, зависший над его ударной установкой. — Тридцать лет назад… одна латиноамериканская граната ворвалась в мою жизнь и подарила мне семь минут. Поэтому я пообещал ей, что сделаю эти минуты лучшими.

Стадион взрывается. Камера на несколько секунд задерживается на всех четырех участниках «Сержантов». На лицах каждого — отражение прожитых лет и эмоций, пока они стоят на самой большой сцене в мире, погруженные в момент. Когда шум немного стихает, камера вновь возвращается к Риду.

— Она — причина, по которой мы сегодня здесь, — продолжает он. — Так что, думаю, будет справедливо, если последние семь минут мы отдадим ей.

Истон наклоняется к микрофону с улыбкой, его шепот едва слышен:

— Для тебя, мама.

Он начинает дразнить стадион, повторяя вступительные ноты песни Drive на клавишах рояля. Ответный рев публики вызывает у него одну из самых искренних улыбок. Значимость этой песни для фанатов и ожидаемый выход на бис никого не удивляют, учитывая любовь к фильму и его оглушительный успех.

Отец крепче сжимает мою руку. Я поворачиваюсь и вижу, как напряглись его плечи. Мое шепотом произнесенное имя отца тонет в гуле толпы, бушующей прямо под нами.

Почувствовав его напряжение, я лихорадочно перебираю в голове возможные причины этой внезапной перемены. Я тщательно прочесываю свою внутреннюю картотеку воспоминаний.

Уже после того, как «Сержанты» взлетели к славе, Стелла однажды забрела в Emo’s и застала Рида, играющего с группой в самом конце одного из их туров. Тогда они вышли на сцену клуба, чтобы отдать дань своим корням. Рид не знал, что Стелла стоит у самого края сцены и рыдает навзрыд, пока он выкрикивает эту песню в память о ней.

И пока Истон продолжает дразнить стадион мелодичным вступлением, слова отца, сказанные в баре, возвращаются ко мне, впиваясь, как тысяча игл.

«Ночь, когда я узнал, была одной из самых болезненных в моей жизни. Увидеть, как сильно она его любила, как ее к нему тянуло, — это меня просто раздавило. Я разорвал всё сразу».

О. Боже. Мой.

Осознание обрушивается на меня всей своей тяжестью. Я поворачиваюсь к отцу и понимаю: его нынешняя реакция — прямое эхо того судьбоносного момента между Стеллой и Ридом.

— Ты был там, — хрипло шепчу я. Глаза наполняются слезами, а он не отрывает взгляда от поля, от сцены. — Ты был там. Ты был там, когда он пел для нее, поэтому…

— Не отпускай, — так же хрипло отвечает он, сжимая мою руку сильнее. И в этот момент я понимаю: его заставляют заново проживать один из самых болезненных моментов его жизни.

— Никогда, — тихо говорю я, обхватывая его большую ладонь обеими руками. Извинения уже на кончике языка, но в этот миг голос Истона прорывается сквозь шум, и он начинает петь. Моя надежда пережить остаток этой ночи целой рассыпается в пыль.

Даже ошарашенная этим открытием, я неизбежно снова тянусь к мужчине, который так давно завладел моим сердцем. Слова песни начинают бить по мне один за другим. Истон продолжает играть эту призрачную мелодию, пока по стадиону вспыхивает неоновый фиолетовый свет. К нему присоединяются синтезаторы, камера приближается, выхватывая каждую черту его лица, пока он задает интимные, наполненные тоской вопросы.

Он медленно наращивает напряжение, и у меня в горле встает ком. Я не могу оторваться от его лица — от того, как он держит взгляд опущенным, пока тяжесть наших ошибок лишает меня сил. В эти секунды я окончательно убеждаюсь: музыка вне времени. Доказательство почти осязаемо. Годы растворяются, и мы с отцом оказываемся вместе избиты одной и той же мелодией, в первом ряду, с идеальным обзором, пока история мучительно повторяется.

Даже проклиная обстоятельства, несправедливость того, что мы сейчас чувствуем, и цену, которую за это платим, я нехотя узнаю себя в Стелле. В те минуты, когда она смотрела, как любовь всей ее жизни поет для нее, думая, что навсегда его потеряла.

Жгучая правда прожигает меня еще сильнее в тот момент, когда Истон медленно поднимает голову и смотрит прямо в камеру. Прямо в меня.

Весь мир растворяется на заднем плане, пока моя сверхновая звезда поет песню любви своих родителей. Песню от одной родственной души к другой. Напряжение продолжает нарастать, Истон околдовывает нас всех, и ровно в этот момент вступают ударные Рида. Остальные участники «Сержантов» подхватывают мелодию на своих инструментах. Песня тяжелеет, становится плотной, почти взрывной, когда в ночное небо взмывают фейерверки. Рид взрывается за установкой, Бен вступает вместе с Истоном в припев. По спине пробегают мурашки, каждый волосок на теле встает дыбом от осознания того, что я становлюсь свидетелем музыкальной истории. И мужчина, ради которого я дышу, творит ее прямо сейчас.

Пронизанная душой мелодия и вокал Истона, переплетаясь с жестким, мощным звучанием «Сержантов», складываются в идеальное сплетение будущего и прошлого.

Фейерверки продолжают вспыхивать над головой, взмывая к самому куполу стадиона и окрашивая мир в фиолетово-синие вспышки. Ударные Рида пронзают ночь, а Рай выходит вперед и выводит песню к кульминации гитарным соло, которому нет равных. Он поднимает ее на новый уровень, а затем бережно возвращает обратно к мелодии.

Свет снова гаснет. Истон — в центре сцены, под одиночным прожектором. Он естественно берет всё в свои руки, мягко нажимая первые ноты и осторожно утягивая мелодию назад, к ее истоку. Он повторяет вступительные строки, и покачивание его голоса печально обвивает каждое слово, пока он выливает в них всю душу. И как только магия его голоса снова притягивает нас к себе, группа взрывается в последний раз, допевая финал припева. Камеры переходят на крупные планы каждого из «Сержантов» и Истона, когда они заканчивают песню на оглушительном пике. Затем свет гаснет.

Весь стадион уже на ногах. Я опускаю голову, пытаясь справиться с дыханием, и позволяю слезам наконец сорваться. Группа собирается у края сцены. Истон отступает назад и начинает аплодировать им, выражая признание, пока «Сержанты» выходят на свой последний поклон. На джамботроне по лицам каждого пробегают эмоции, а нескончаемые овации за их выступление пронзают небо.

Как только они покидают сцену, на стадионе вспыхивает свет. К куполу медленно поднимаются клубы дыма, а поле уже кипит движением и суетой.

Осознание того, что выступление не было намеренной попыткой ранить нас — и того, насколько сильно оно всё равно ранило, — окончательно меня ломает.

Ты — пятно.

И только когда я оборачиваюсь и вижу застывшую боль на лице отца, я позволяю части своей любви к Истону зачерстветь, стать едкой. Отвращенная тем, сколько боли принесла всем наша короткая история — и тем проклятием, что пришло вместе с ней, я восстаю против всего этого.

К черту любовь.

К черту судьбу.

К черту предназначение, время и хаотичные методы вселенной, которая свела нас лишь затем, чтобы разлучить почти тем же самым способом.

Я больше не хочу иметь с этим ничего общего. Цена слишком высока.

И тут слова отца на мгновение оглушают меня.

— Иди к нему, — тихо говорит он, отпуская мою руку, которую я всё еще сжимаю. В его глазах редкое, непривычное поражение. Во взгляде — настойчивость. — Иди к нему, Натали.

Я резко качаю головой.

— Нет, папочка. Всё кончено, — срываюсь я. — Совсем кончено.

— Натали…

— Я уверена, — выношу приговор, наблюдая, как последние клубы дыма поднимаются над стадионом и растворяются в ночном небе, впуская внутрь еще больше горечи. Даже если это кажется неправильным, я позволяю яду проникнуть в меня. Потому что он ощущается куда легче, чем продолжать цепляться за надежду на будущее, для которого больше не существует спасения.

Ты — пятно.

— К черту Краунов, — выплевываю я, полная яда. — Всех до единого. Включая меня, — добавляю с горьким, самоироничным смешком, сдерживая жжение в глазах.

Больше никаких слез.

А однажды — и никакой боли.

— Натали, — взгляд отца требует моего, — ты правда этого хочешь?

— Неважно. Всё кончено. — С этим чувством завершенности я снова слышу в голове ядовитый шепот Истона.

Ты — пятно.

Я слегка толкаю отца локтем и достаю телефон.

— Поехали домой, сделаем маме сюрприз.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Да, папочка. Поехали домой.