Impaled

Натали

Туда и обратно, Натали.

— Не будь к себе так строга. Тут легко запутаться, — говорит мужчина, представившийся Дональдом, ловко разворачивая гольф-кар на очередном повороте.

Порывистый ветер хлещет по щекам ровно в тот момент, когда телефон вибрирует в ладони.

Тай: Ты где?

Я: Немного заблудилась, меня уже забрали. Буду через пару минут. Прости, пожалуйста.

Тай: Ничего страшного, красавица. Давай быстрее.

Прошло всего три недели с тех пор, как Тай подошел ко мне на ежегодной медиа-вечеринке моей матери в Далласе и так легко очаровал, что я дала ему свой номер. Он был одним из нескольких востребованных техасских знаменитостей, приглашенных на мероприятие. Почти две недели ушло у меня на то, чтобы начать воспринимать его ухаживания всерьез, несмотря на его безумный график. После долгих раздумий я всё же согласилась на ужин. Ужин, о котором папарацци узнали уже через пятнадцать минут после того, как мы сели за столик в ресторане.

Они преследовали нас весь вечер, лишив любой возможности сохранить хотя бы намек на уединение. Хуже всего было то, как медиа превратили наше первое, еще очень неопределенное свидание в какую-то стремительную сказочную историю любви. Правда в том, что я почти его не знаю. Хотя, если быть честной, если уж мне приходится пытаться двигаться дальше, как, судя по всему, делает мой муж, Тай — далеко не худший вариант.

Он не только чертовски хорош собой, но и уверенно занимает место среди самых легендарных квотербеков в НФЛ. К тому же он бизнесмен, своего рода предприниматель, у которого есть большие планы и за пределами футбольной карьеры. Его обезоруживающая харизма не оставила мне шанса просто взять и отмахнуться от него.

Когда я решила хотя бы допустить мысль о том, чтобы снова начать ходить на свидания, я бесконечно металась между разумом и сердцем, рассматривая Тая как возможный вариант. Причина была проста. Заголовки про Истона.

Самый громкий материал, разлетевшийся месяц назад, сопровождался фотографиями Истона с рок-богиней по имени Мисти Лонг, известная рок-исполнительница, с которой он записал еще не вышедшую песню. Представители Мисти отрицали, что между ними что-то есть, но снимки, которые удалось добыть папарацци, выглядели не менее компрометирующе, чем мои фотографии с Джонатаном. Те самые, что неделями мелькали повсюду после гала-вечера.

Больше всего меня преследует один случайный кадр. Они стоят вплотную друг к другу на пляже в Малибу, недалеко от ее дома. Он улыбается ей. Той самой улыбкой, которую у него так трудно заслужить. И от одного этого зрелища меня едва не разорвало изнутри.

Хотя Истон позволил медиа рисовать картину за него, я так и остаюсь в подвешенном состоянии, благодарная за то, что Тай взял инициативу на себя. Он достаточно напорист и решителен за нас двоих. Этот груз я позволяю ему нести, пока сама пытаюсь нащупать хоть какую-то ясность и выстроить новое видение своего будущего. Не того будущего, к которому по-прежнему тянется сердце и которое я день за днем пытаюсь мысленно разобрать по кирпичикам.

Мои родители, разумеется, в восторге от перспективы моего романа с игроком НФЛ. Особенно отец. В этом нет ничего удивительного. Для меня же всё происходящее ощущается словно вне тела. По сути, наш «роман» сводится к обрывочным сообщениям и редким ночным звонкам, потому что по-настоящему встречаться у нас пока не получалось. И за это я даже благодарна.

Ирония в том, что наше второе «свидание» выпало именно на день, когда Тай играет за свое второе кольцо Супербоула. Если они выиграют, это будет его первое чемпионство в составе Cowboys. Предыдущее он завоевал два года назад, когда играл за Tampa. За то короткое время, что мы успели узнать друг друга, пресса не давала нам ни секунды покоя. Они дежурили у дома моих родителей, у моей квартиры и у входа в Austin Speak. Сейчас давление стало еще сильнее. Меня буквально везут к Таю, и я знаю, что через несколько часов на меня могут быть устремлены сотни миллионов взглядов. И причин для этого будет больше чем одна.

— Почти приехали, — успокаивает Дональд. На его шее перепутались сразу три разных бейджа, а я тем временем поражаюсь собственной глупости. Я умудрилась заблудиться уже через несколько минут после того, как меня провели внутрь стадиона. Мысли метались, превращая простые указания в неразрешимую задачу, и где-то между ними начала подползать паника. Если быть честной, я никогда раньше не бывала внутри такого огромного, многомиллиардного спортивного комплекса. Этот ультрасовременный стадион, по которому меня сейчас ведут, — настоящий Голиаф по сравнению с «давидовским»[107] полем в Остине.

И даже мчась навстречу главному герою сегодняшнего дня при поддержке всех, кто есть в моей жизни, включая медиа, которые сразу после нашего похода к алтарю окрестили меня бросившей всё злодейкой, я ощущаю давящий груз ожиданий. Хотя в последнее время пресса, кажется, сменила тон и словно бы простила меня. Думаю, причина в слухах о том, что Истон якобы двинулся дальше со своей богиней. Эти спекуляции породили вопросы о его верности и о том, почему именно я подала на развод.

Всё это — полная чушь.

Следуя примеру Истона, я так же твердо придерживаюсь позиции «без комментариев». Уверена, он не изводил себя заголовками, рождавшимися по обе стороны, и оставался в неведении относительно всей той грязи, объектами которой мы оба стали. А вот мне по долгу службы приходится наблюдать, как в прессе разворачиваются наши будущие жизни. Реальные или выдуманные. Даже если я пытаюсь этого избегать, сейчас это уже невозможно. Его стремительный взлет сопоставим с любым культовым артистом в истории.

Чем ярче будет разгораться его звезда, а в этом нет сомнений, тем чаще имя Истона будут ставить в один ряд с такими фигурами, как Prince, Madonna и им подобными. Уже сейчас его постоянно сравнивают с Elvis. Медиа даже наградили его прозвищем «Новый Король», которое, я уверена, он ненавидит. Если вообще о нем знает. Его музыку крутят чаще, чем треки любого другого артиста. Как я и предполагала, мир очарован им и одновременно жаждет крови, особенно из-за его откровенного неприятия прессы. False Image за последние месяцы дважды получил Diamond Award[108], продав более двадцати миллионов копий, и продажи продолжают расти. Спрос на дополнительные концерты увеличивается, и группа готовится к европейскому туру, который стартует через шесть недель.

Я горжусь им. Но наблюдать за тем, как он возвращается к жизни, зная каждый его шаг и видя этот оглушительный успех, стало для меня настоящим адом. Не менее изматывающим, чем то, что переживал мой отец, освещая помолвку Стеллы и Рида, их свадьбу и рождение их единственного ребенка. Моего мужа.

Истон в последнее время не выходит у меня из головы. И по какой-то жестокой иронии судьбы именно сегодня, в самый неподходящий день, высшие силы решили вставить огромный лом в мою первую и единственную попытку двигаться дальше.

Хуже всего то, что юридически я всё еще замужем за Истоном Крауном. Мы разъехались почти шесть месяцев назад, но ни один из нас так и не подписал бумаги. Живой документ до сих пор лежит у нас обоих без движения.

Когда я открыла его во второй раз, то с облегчением выдохнула, не увидев его подписи. Чего я тогда не знала, так это того, что каждый раз, когда я открываю файл, Истон получает уведомление по электронной почте. И наоборот.

Знаю, это глупо, но я всё равно туда заглядываю, снова и снова. Проверяю. Боюсь пропустить письмо. Все мои надежды до недавнего времени держались на одном — на отсутствии его подписи.

Но когда заголовки про Истона и Мисти взорвали инфопространство, во мне закипела ревность. Новости, подхваченные всеми крупными изданиями, твердили, что они работают вместе в студии. А TMZ[109] добавили масла в огонь, сообщив, что затемненный внедорожник не покидал территорию ее особняка в Малибу уже несколько дней.

Через несколько секунд после того, как я узнала все эти подробности и вгляделась в фотографии, пытаясь считать язык тела Истона, подозрение и злость взяли верх. В тот день я открыла документ с твердым намерением подписать его. Быстро вывела свое имя и замерла, удерживая палец над кнопкой подтверждения. Но как бы сильно я ни злилась, довести дело до конца не смогла.

Как раз в тот момент, когда я стерла подпись, имя Истона загорелось в левой части экрана, показывая, что он онлайн. Между нами возникло немое виртуальное противостояние. Я знала, что он там. Что он видит меня. Что понимает, я прочла новости и теперь ждет, подпишу я или нет.

Я была уверена, что рано или поздно он уйдет. Но он оставался. С каждой минутой, что он не выходил из документа, по моей щеке скатывалась новая слеза. Прошло десять минут, затем двадцать. К часу я уже рыдала за рабочим столом, злясь на него и одновременно испытывая облегчение от того, что его подпись так и не появилась. Его присутствие говорило только об одном — он тоже этого не хотел.

Или же я просто заблуждающаяся бывшая, которой отчаянно хочется верить, что ему не всё равно больше, чем есть на самом деле. Пока детали того снимка разъедали меня изнутри, и я ломалась за офисным столом в Чикаго, искренность его слов, сказанных во время нашего медового месяца, ударила меня в грудь, словно кувалда.

«Мы ближе, чем вообще могут быть два человека».

Проживая эти слова до самого нутра и снова прокручивая тот момент, я закрыла документ, так и не подписав его. Отдала Истону эту победу. Сразу после этого я уставилась в телефон, молясь хоть о каком-нибудь сообщении от него. Но он так и не зазвонил. И я знала почему.

Пока он винит меня, я виню нас обоих. И своего отца. Его упорное решение оставить всё на моей стороне и хранить молчание лишь усиливает ощущение, что он считает меня единственной виновницей краха нашего брака. И за это я до сих пор в ярости. Он был настолько чертовски нетерпелив, что даже не дал нам времени разобраться с той ядерной бомбой, которую мы взорвали, сбежав и поженившись. Он отвел мне шесть недель, чтобы разобрать завалы, оставшиеся после этого, при том что именно моя жизнь оказалась под ними, прежде чем выкатить свой невозможный и несправедливый ультиматум.

Через пять часов после того, как тот заголовок разлетелся по всем лентам, Нейт Батлер стоял в дверях моего офиса в Чикаго. За месяцы моего отсутствия мы всё же изредка общались. В основном через маму, короткими сухими сообщениями и письмами. Но теперь стало мучительно очевидно, насколько сильно изменились наши отношения.

Вскоре после своего неожиданного появления отец увез меня в небольшой спортивный бар, уставленный экранами. Он часто заходил туда, бывая в Чикаго. Бар находился всего в нескольких кварталах от высотки Hearst.

Не допив и половины пива, я чувствовала, как тишина затягивается. Я посмотрела на отца и поймала себя на том, что он кажется мне большим чужаком, чем когда-либо за всю мою взрослую жизнь. Потягивая пиво, я дала ему возможность начать разговор. В конце концов он решился.

— Ненавижу, что не понимаю, о чем ты сейчас думаешь. И что это моя вина, — признается он, наконец начиная честный разговор.

— Я тоже.

— Скажи мне, что делать, Натали. Я не могу попытаться починить наши отношения, если ты продолжаешь отвечать уклончиво и остаешься в Чикаго.

— Я пытаюсь понять, чего хочу, — говорю я честно.

— Ты хочешь Speak, — тут же парирует он. — Или хотела. И мне кажется, я всё испортил. Нет, я знаю, что испортил, — он тяжело выдыхает, и усталость читается во всей его позе.

Чувство вины накатывает мгновенно, но я отталкиваю ее. Я давно объявила ее врагом собственного выживания.

— Правда в том, — продолжает отец, пока я не отрываю взгляда от стакана, — что больше всего на свете я всё еще хочу передать компанию тебе, Натали. Когда мы оба будем готовы.

Он произносит мое имя с заметным нажимом, требуя полного внимания. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд.

— Но не потому, что это какое-то право по рождению. Ты шла к этому большую часть своей жизни. Это кресло твое, если ты всё еще чувствуешь, что именно там твое место, Натали.

— Мне проще работать в Hearst, — отвечаю я. — Speak сейчас превратился бы в цирк, если я вернусь.

— Не обязательно. Основной наплыв уже сошел на нет. И сильно поредел, когда я нанял охрану.

— Господи, — я накрываю ладонью лоб. — Прости, что тебе пришлось до этого дойти.

Он отмахивается, словно отметая мои слова.

— Ты и сам знаешь, пап, они снова сбегутся к дверям, как только наш развод будет окончательно оформлен. Если и когда это случится.

По его лицу ясно, что это признание не приносит ему ни малейшего удовлетворения.

— Мне плевать на это. На медиа, — уточняет он, понимая, что жесткая граница всё еще на месте и я по-прежнему отказываюсь обсуждать свой статус с Истоном. Я всё еще защищаю мужа, даже если мои чувства к нему меняются изо дня в день.

— А вот сотрудникам будет не плевать. Это несправедливо по отношению к ним.

— Уже мыслишь как руководитель, — говорит он с откровенной гордостью. — Но, если им тяжело, пусть привыкают или ищут выход. Мы сами выбрали эту арену. — Он замирает, не донеся кружку до рта. — Но ты ведь не поэтому не хочешь возвращаться домой.

Я подтягиваю рукава плотного свитера и разворачиваюсь к нему полностью.

— Я всё еще в Чикаго, потому что поняла, что слишком долго позволяла людям в своей жизни, особенно мужчинам, которым я доверяла, влиять на меня и мои решения. Это изъян, который я не осознавала, но который отчаянно нужно было исправить. Хотя бы ради собственного рассудка. Я выстроила новые границы и не собираюсь от них отказываться.

— Я горжусь тобой. И я не пытаюсь заманить тебя обратно обещаниями должности, которую ты и так заслужила. Это твой выбор, хорошо?

Я опускаю подбородок и делаю еще один длинный глоток пива. Не удержавшись, всё же спрашиваю:

— Как ты вообще это выдержал?

Он мнет в пальцах бумажную салфетку и смотрит мне прямо в глаза.

— Иногда, Натали, какой бы настоящей ни казалась любовь, она всё равно может оказаться не той. И понимаешь ты это только после того, как потеряешь ее и дашь времени встать между чувствами и реальностью. Я получил эту перспективу после расставания со Стеллой. В моем случае время помогло. Но прошло очень, очень много времени.

Я качаю головой.

— Но у тебя ведь всё равно было столько злости.

— Да, и я собой не горжусь, — говорит он, глядя на салфетку, которую почти рвет на куски. — Но тогда это было куда больше связано с тобой. То, как я узнал, потом оказаться в одной комнате с Ридом и его сыном, понимать, что теперь у тебя их фамилия… всё это навалилось разом. Слишком много сразу. И всё же мне всегда будет стыдно за то, как я повел себя в тот день и после него. — В следующей фразе звучит чистое раскаяние. — Я попросил Брэда подготовить эти бумаги в свой самый худший час.

— Мне тоже всегда будет жаль. Особенно из-за того, как ты узнал, — отвечаю я. — Я никогда не думала, что всё зайдет так далеко.

Тишина затягивается, пока он снова не поднимает на меня взгляд.

— Ты всё еще хочешь знать?

Я молча киваю.

— Тогда честно, как перед Богом. Правда о моих отношениях со Стеллой в том, что уже потом я понял, как сильно сдерживал ее своими амбициями, связанными с газетой, и ожиданиями от собственного будущего. — Он откидывается на стуле, взгляд мутнеет от воспоминаний. — Она не раз пыталась поговорить со мной об этом, но я был эгоистом. Меня полностью устраивало, как всё есть. Иногда казалось, что она будто ждет, когда что-то начнется, когда наконец начнется ее жизнь, а я не мог понять, почему. Как бы сильно я ни хотел быть для нее тем самым мужчиной, я не подходил будущему, которое она для себя видела и к которому так упорно шла. Когда я понял, насколько ей важно именно это будущее и именно с тем человеком, я сразу разорвал помолвку.

— То есть ты сам с ней расстался?

— Да, — он тяжело вздыхает. — Но она меня любила, Натали. По-настоящему. Я до сих пор думаю, что она любила меня настолько, что всё-таки вышла бы за меня замуж. Если бы я не оборвал всё так резко, она, возможно, это сделала бы. Мы ведь были хорошей парой. Но часть этого выбора была бы продиктована верностью, и я, черт возьми, ненавидел это. Настолько, что после разрыва держался от нее на расстоянии месяцами. А до этого мы были вместе почти четыре года и половину этого времени жили вместе. Ад на земле, не иначе. Было тяжело. — Он делает глоток пива.

— Значит, ты не знал про Рида?

— Она сказала, что до меня ей уже было больно, но скрыла, насколько глубокими были ее отношения и чувства к Риду. Ночь, когда я узнал правду, стала одной из самых тяжелых в моей жизни. Увидеть, как сильно она его любила и как ее к нему тянуло, — это меня просто раздавило. Я разорвал всё сразу.

— Тогда она и ушла из газеты?

— Да. И это было жестко, — признается он. — Несмотря на то что Рид дал ей понять, что хочет вернуть ее, он держал дистанцию. Он уважал ее выбор остаться со мной, если именно этого она хотела. И я поступал так же. Эгоистично, но я позволил себе надеяться на наше воссоединение, когда она не побежала к нему. Хотя это всё равно никогда не было бы правильным. Потому что, как бы сильно мы ни любили друг друга, мы не подходили друг другу так, чтобы это могло длиться вечно. Поэтому я отпустил ее. А она начала новую жизнь. Без нас обоих. Ты читала письма.

Я киваю.

— Они снова нашли друг друга по какой-то безумной случайности. И дальше это уже их история, Натали. Не моя.

— Но заголовки, — шепчу я. — Как ты это пережил?

— Было больно, — честно отвечает он. — Но для меня это не стало новостью. Мы так долго были порознь, что я успел с этим смириться. Правда в том, что, если бы я остался со Стеллой, женился на ней, зная всё это, я был бы тем, кто соглашается на меньшее.

Я обдумываю его слова. Его правда переворачивает с ног на голову столько моих прежних представлений.

— Значит… потом, когда ты встретил маму…

— Я люблю твою мать, — резко перебивает он. — Люблю так, как ни одну другую женщину в своей жизни. Никакая другая любовь не сравнится с тем, что я чувствую к ней. Я влюбился в нее, потому что она красивая, сильная, независимая, смелая, до смешного умная, обожала футбол и ни секунды не терпела мою чушь. Если честно, она терроризировала меня с первого дня, клянусь богом.

Он улыбается, глядя на пену в своем пиве.

— Я женился на Эдди, потому что мы подошли друг другу так, как нужно для долгой жизни. Я уже знал, насколько это жизненно важно. А всё остальное в этой любви выросло из нашей общей истории и из того, что мы прожили вместе большую часть жизни. — Он поворачивается ко мне. — Поэтому я и не рассказывал тебе о своем прошлом со Стеллой. Честно говоря, это было прошлое, которое я перерос, живя будущим с женщиной, на которой мне было суждено жениться. И это было не твое гребаное дело.

— Я знаю. И мне жаль, — выдыхаю я резко. — Если уж быть честной, пап, я сознательно совершила все те преступления, в которых ты меня обвинял, когда мы вернулись из Аризоны.

Я делаю большой глоток пива, устраиваясь поудобнее и наконец решаясь объясниться.

— Всё началось с малого. Это было шокирующе, но вроде бы не смертельно. Я прочитала письмо, которое не должна была видеть. Но именно этот первый толчок заставил меня открыть второе письмо. Потом третье. А когда я поняла, что мой источник в этой любовной истории был тем самым раненым человеком и, скорее всего, не стал бы рассказывать всё целиком, я последовала твоему совету и поискала другой источник. Только сделала это неправильным способом.

Я смотрю на него прямо, позволяя признанию течь свободно.

— Меня это безумно захватило, потому что я никогда сама не испытывала ничего подобного.

В горле поднимается ком.

— Очень скоро, с помощью моего альтернативного источника, я поняла, что на самом деле испытывала зависть. Но, копаясь дальше, я настолько себя скомпрометировала, что стало ясно: это серьезно нас разрушит. И мне было страшно. Сначала решение казалось простым. Короткий путь до твоего кабинета. Ответ на один вопрос. Короткий разговор между нами, который мог бы рассеять всю эту тайну.

Я заставляю себя не отводить взгляд, несмотря на вину, и продолжаю:

— А потом всё перевернулось. И я оказалась в совершенно другом мире, о котором ты ничего не знал.

Мы несколько минут сидим в тишине, обдумывая взаимные признания, прежде чем я снова продолжаю:

— Теперь я застряла между этими мирами.

— Тебе не обязательно там оставаться, — хрипло говорит он. — Я могу выдержать многое. Но осознание того, что твое отсутствие — моя вина… Это самое большое сожаление в моей жизни как отца.

Он поворачивается ко мне, глаза блестят.

— Возвращайся домой. И если ты это сделаешь, Натали, я обещаю тебе, что больше никогда не буду злоупотреблять ни газетой, ни нашими отношениями так, как тогда.

Отец оставил меня в баре тем вечером, с открытым приглашением вернуться домой и обещанием дать мне пространство, чтобы жить своей жизнью. Тот разговор распахнул дверь для дальнейшего примирения. Уже на следующей неделе я прилетела обратно в Остин и оказалась в объятиях мамы. Мое будущее по-прежнему оставалось неопределенным, но я была настроена вернуть хотя бы подобие порядка.

Держа это решение в голове, сегодня утром я набросала простой план. Пожелать Таю удачной игры, спрятаться в глубине ложи владельцев подальше от камер и домыслов и остаться незамеченной.

Очередной резкий поворот вырывает меня из мыслей. Гольф-кар дергается, я вскрикиваю и хватаюсь за борт.

— Прости, — смеется Дональд.

Несмотря на возраст, он явно получает от происходящего огромное удовольствие. И так и должно быть. Сегодня день игры, а это, без преувеличения, главное спортивное событие в мире. Телефон снова вибрирует в ладони, и я открываю сообщение.

Папа: Ты где?

Я: Скоро буду.

Папа: Уже два пива. 😈 Вперед, Cowboys! 🏈

Я не могу сдержать улыбку, глядя на его восторг. Несмотря на мои сомнения по поводу поездки, есть и плюс. Папу на его первом Супербоуле принимают как короля. Тай постарался на славу. Он организовал всё, от билетов на самолет до трансфера к стадиону. Как минимум, он заслуживает благодарности. Если Истон может провести три дня в доме рок-богини, то я вполне могу принять приглашение на Супербоул. Вопрос закрыт.

Да и отступать уже поздно. Меня уже полностью захватил этот день, так что остается просто прожить его.

— А вот и он, — радостно объявляет Дональд.

Тай появляется перед нами. Все его шесть футов четыре дюйма. Темно-каштановые волосы почти полностью скрыты бейсболкой чемпиона НФК. Из-под козырька на меня смотрят темно-синие глаза. Его ослепительно белая улыбка становится шире. Он стоит в полосатых игровых штанах, с накрахмаленным полотенцем, свисающим с пояса. Образ перед игрой дополняет худи чемпиона НФК.

Туда и обратно, Натали.

До начала игры остается меньше полутора часов. Из-за того, сколько времени ушло, чтобы добраться до него, у меня есть лишь несколько минут. Сказать короткое «привет», чтобы он успел собраться, зарядиться и размяться вместе с командой.

Дональд резко тормозит, и меня бросает вперед, как раз в тот момент, когда Тай направляется к нам, смеясь и одновременно отчитывая его:

— Полегче, друг. Это ценный груз.

Дональд слегка краснеет.

— Прости, Тай.

— Всё нормально. — Взгляд Тая скользит по мне, и в нем легко читается явное удовлетворение. Тем, как я выгляжу. Или тем, как он меня одел.

— Иди сюда, красотка.

Тай тянет меня с сиденья прямо к себе и смотрит сверху вниз своей улыбкой на миллион долларов.

— Ты в порядке?

— Я в порядке? — переспрашиваю я. Совсем нет. — Это тебе через минуту играть матч всей жизни, так что этот вопрос к тебе.

Он приподнимает бровь, и от этого жеста становится почти мальчишески обаятельным. В медиа он обычно сдержан, но, если его поддеть, в подаче появляется легкая дерзость. Мне это нравится в нем. И неудивительно почему. Наши разговоры всегда легкие и непринужденные.

Тай так и не решился заговорить о том, откуда знал меня на той вечеринке. Я заметила узнавание в его глазах за секунду до того, как он вспомнил, кто я. Мое лицо мелькало в медиа повсюду с тех пор, как всплыла новость о нашем побеге и свадьбе. Поэтому Тай обходит эту тему стороной. Ту самую, которую мы оба старательно избегаем.

— Я думал, что чувствую себя отлично, пока не увидел тебя. А теперь должен признать, что ощущаю себя чертовски везучим.

Его взгляд задерживается на моей джерси — подарке, который он прислал в Speak вместе с приглашением на Супербоул. Я решила пустить ее в дело. На мне самые узкие темные джинсы и убийственные каблуки. Розовую джерси я переделала под себя, завязав ткань узлом на спине, и теперь она подчеркивает бедра поверх облегающего белого лонгслива, который открывает полоску живота. Судя по взгляду Тая, он в восторге.

— Должен сказать, мне нравится, как мой номер смотрится на тебе, — с гордой ухмылкой говорит он.

— Соберись, сэр, — шутливо тяну я за козырек его кепки.

Он не отпускает меня, его голос становится двусмысленным:

— Черт. Я уже давно собран.

— Серьезно, — прошу я, немного отстраняясь, чтобы разглядеть его получше. — Ты правда в порядке?

— Как никогда, — уверенно отвечает он. — Отлично выспался.

— О? Это хорошо.

Один уголок его губ приподнимается.

— Межсезонье начинается завтра.

— Ты их порвешь, Тай! — кричит кто-то, проходя мимо. Я вздрагиваю. В этом оживленном коридоре мы с самого начала разговора не были одни. За кулисами кипит жизнь, все носятся на бешеной скорости. Тай чуть приподнимает подбородок, отвечая на поддержку, и снова переводит взгляд на меня. Я прижимаюсь к нему, будто инстинктивно ища защиты.

— Так на чем я остановился?

— На межсезонье, — напоминаю я, разглядывая его четкую линию челюсти без щетины, пока он бросает взгляд на цифровые часы на стене. В его глазах мелькает сожаление.

— Черт, мне пора. Но да, — его голос становится ниже и горячее. — После сезона. Нам стоит об этом поговорить…

— Если ты возьмешь еще одно кольцо, я подумаю.

— Отличная мотивация, — тихо произносит он, обхватывает ладонью затылок и наклоняется. На секунду замирает, прежде чем осторожно коснуться моих губ своими. Он отстраняется раньше, чем я успеваю осознать это ощущение. Проведя языком по нижней губе, он собирается что-то сказать, но слова так и не срываются. К нему подходят сразу с двух сторон. С одной — товарищ по команде, только что вышедший из двери за его спиной. С другой — сотрудник.

Тай смотрит на меня извиняющимся взглядом, а я даю ему тот самый выход, в котором сама уже отчаянно нуждаюсь.

— Иди. Иди и выиграй Супербоул.

После этих слов, я улыбаюсь ему и разворачиваюсь, готовая искать убежище в своем спасительном гольф-каре. Но вместо этого сталкиваюсь с одним из самых жестоких моментов в своей жизни.

Две пары ореховых глаз устремлены прямо на меня.

Истон стоит посреди бурлящего коридора. Рядом с ним Рид. Ладонь Рида лежит на животе Истона так, словно он защищает его от меня.