Unsteady

Натали

«Ты — Натали Краун. Или ты, черт возьми, забыла?»

Я снова прокручиваю сообщение, которое Истон оставил прошлой ночью, слыша в его голосе злость и отчаяние из-за той дистанции, которую я допустила между нами. Последние шесть недель стали для меня адом и в личном, и в профессиональном плане. В редкие моменты, когда мы виделись после Седоны, я цеплялась за надежду, что отец наконец посмотрит на меня, а не сквозь меня. И каждый раз разочаровывалась. Когда наши пути всё же пересекаются, чаще всего это заслуга моей матери, которая пытается хоть как-то склеить мосты. Но даже тогда он остается закрытым.

Папа так и не вернул меня к работе в газете, вместо этого заставляя метаться, выполняя его бесконечные поручения. Поручения, с которыми я справлялась, лишь бы удержать его в относительно спокойном состоянии и попытаться вернуть хотя бы часть утраченного доверия. Конфронтация неизбежна и уже близко. Как только закончится юбилейный вечер, я попытаюсь спасти стремительно разрушающиеся отношения с мужем.

Выходя из заказанного на вечер лимузина, я останавливаюсь на подъездной дорожке дома родителей. На мне сверкающее платье глубокого нефритового оттенка, которое мама попросила подобрать у своего стилиста. Вырез мягко обрамляет ключицы, а спина открыта ровно до изящного изгиба ниже их линии. На прошлой неделе платье пришлось немного ушить — потерянные на нервах килограммы так и не вернулись. Оно одновременно элегантное и чувственное. В ее стиле. И только сейчас, когда ткань мерцает в лучах заходящего солнца, я начинаю по-настоящему его ценить.

После того как команда стилистов ушла из моей квартиры, я не смогла выдавить из себя ни одной эмоции, кроме ощущения, будто я — лакированная ложь. Отполированное, живое воплощение ожиданий моего отца. Похоже, теперь именно в этом и заключается вся моя ценность. По крайней мере в глазах Нейта Батлера. Как бы я ни спорила об этом с Истоном совсем недавно, правда всё равно остается другой. Все решения, которые я принимала в последние недели, были попыткой быть рядом с отцом, попыткой отстоять свое будущее и его наследие. Где-то в этом безумном стремлении ему угодить само ощущение выбора просто потерялось. Я больше не могу позволять ему манипулировать мной, держа газету над моей головой, одновременно не подпуская меня к себе и удерживая в изгнании.

Если честно, я раздавлена. И искренне потрясена поведением отца.

Он не сделал ничего, чтобы уберечь меня от собственной ярости. Он злится не только из-за моей роли в обмане вместе с Истоном, но и потому, что я причинила боль матери и косвенно стала причиной трещины между ними. Трещины, которая могла дорого ему обойтись. Даже несмотря на то, что внешне они вроде бы справились, он по-прежнему отказывается по-настоящему смотреть на меня. И что еще отвратительнее, я это позволила. Позволила ему продолжать командовать мной, будто я провинившийся подросток, а не почти двадцатитрехлетняя женщина, способная сама распоряжаться своей жизнью. Но правда в том, что я знала, какой ценой мне обойдется любовь к мужчине, которого я выбрала. Брак с мужчиной, которого я выбрала. И сейчас я чувствую, что заплатила сполна.

Даже если во многом мои чувства оправданны, я сама себя наказала тем, что отчаянно скучаю по отцу. Его отсутствие продолжает лишать меня ощущения безопасности и внутреннего покоя. Я скучаю по нашей легкой близости и по тем прогулкам до бара, куда мы ходили рядом со Speak после изматывающих дедлайнов. Больше всего мне не хватает того, что было потом. Мы сидели с пивом и разговаривали без всяких фильтров, скорее, как друзья, чем как отец и дочь.

От этого всего не осталось и следа. И это больно. Мое желание угодить ему и вернуть его расположение полностью затмевает мои отношения с Истоном. Меня поставили в невозможное положение, где я пытаюсь угодить двум мужчинам, которых люблю больше всего. И как я и боялась, я проигрываю независимо от того, какие шаги делаю и в какую сторону иду. Единственное, что дает хоть какую-то надежду пережить это, — моя мама. Она изо всех сил старается быть посредником между нами, несмотря на тотальный хаос, который мой брак принес в наши жизни.

Только когда я разговариваю с Истоном, когда смотрю на его лицо на экране и вижу в нем любовь, которую сама же отражаю, цена всего происходящего кажется не такой тяжелой. Но за последнюю неделю я чувствую, как его обида начинает переливаться через край. Очевидно, что наш заброшенный брак требует заботы, и я знаю, что единственный способ попытаться его сохранить — либо прилететь к Истону, либо позволить ему прилететь ко мне.

Но, как назло, сегодняшний вечер посвящен другому мужчине в моей жизни. Праздник в честь вклада отца в медиа, его достижений и империи, которую он построил в нашем уголке вселенной. Вселенной, в которой он молча и методично дал понять, что для Истона Крауна места нет.

С каждым днем становится всё очевиднее: Истон прав. Мой отец ведет войну с моим мужем, и эта война разрывает нас на части.

Обида на отца продолжает нарастать, пока я всё так же стою у лимузина, слишком робкая, чтобы войти в парадную дверь собственного родного дома из-за того, как он со мной обращается.

Иронично, но именно отец настоял, чтобы мы прибыли на гала вечер всей семьей, что сейчас тоже ощущается ложью. Я пытаюсь собраться, взять себя в руки, когда отец выходит из дома. Он выглядит безупречно в идеально сидящем смокинге, за ним идет мама. Она подходит ко мне, ослепительная в сверкающем черном платье, облегающем ее хрупкую фигуру. Свежеокрашенные темные кудри убраны и заколоты, макияж безупречен.

— Детка, здесь холодно. Почему ты не зашла внутрь?

Потому что внутри еще холоднее.

— Мам, ты выглядишь… потрясающе, — ухожу от ее вопроса.

Она отвечает тем же, ловко обходя мой комплимент.

— А ты просто невероятно красива, моя хорошая. Платье сидит на тебе идеально. Тебе нравится?

— Очень. Спасибо, — отвечаю я, искренне благодарная за то, что она всё это для меня устроила.

В последнее время я живу будто на автопилоте, просто выполняя набор действий. Мама изо всех сил старалась помочь мне пережить это время. Мы подолгу ездили вместе, и она просто слушала. В роли начальницы она тоже была безупречна. Да, мой график был изнуряющим, но, если бы меня постоянно чем-то не нагружали, я даже не уверена, что понимала бы, куда иду.

Внутри я всё еще борюсь за ту женщину, которой мечтала стать. Собранную, уверенную, с целями, которые постоянно меняются, но остаются в пределах досягаемости. И каждый день я борюсь за невесту, которой стала. За женщину, которая расцветала и продолжает расцветать под любящим взглядом своего мужа.

Я бросаю взгляд на папу, когда он запирает входную дверь, и мама невольно следит за моим взглядом. И именно в этот момент я чувствую, как меняется воздух. Видя, как свет в ее глазах начинает гаснуть, я собираю улыбку.

— Это будет потрясающий вечер.

— И без всякого дерьма, — напоминает она, настороженно глядя на папу, который уже идет к нам.

— Так и будет, — уверяю я.

В ответ она неопределенно кивает. Папа подходит к концу дорожки и молча, мягким жестом усаживает маму в машину. Надеясь хотя бы на маленькое перемирие на сегодняшний вечер, ради них обоих, я решаюсь заговорить.

— Пап?

Он напрягается, затем отсылает водителя, терпеливо державшего открытую дверь лимузина. Когда тот отходит достаточно далеко и папа наконец поднимает на меня свои фиалково голубые глаза, я встречаюсь с измотанным взглядом. В нем есть всё. Злость, боль, предательство и та цена, которую он за это платит.

— Я просто хотела поздравить, — продолжаю я, — на случай, если потом не получится.

Он коротко кивает и замирает в ожидании, отказываясь замечать всё, что я сделала, чтобы снова стать тем ответственным взрослым, которого он когда-то вырастил. И даже когда он стоит рядом, нетерпеливо ожидая, что я сяду в машину к маме, я ловлю каждую черту его лица и понимаю: при всех его достижениях и всей торжественности этого вечера я, возможно, испортила для него этот важный рубеж.

— Пап, я… я правда… прости, что причинила тебе боль, — запинаясь, говорю я искренне.

Его лицо едва заметно смягчается, а потом взгляд стекленеет.

Сейчас не время, Натали.

— Ладно. Это всё, что я хотела сказать.

Не в силах выдержать больше его разочарование, я сажусь на длинное кожаное сиденье напротив мамы. Отворачиваюсь от ее взгляда и смотрю в окно, пока папа устраивается рядом с ней. Машина едва успевает тронуться в сторону отеля в центре города, как раздается тихий гул мотора, и я замечаю, как мама закрывает перегородку, отделяющую нас от водителя, прежде чем обратиться к нам обоим.

— Всё. Хватит. С меня, блядь, достаточно. Мне плевать, по какому поводу этот вечер, Нейт. Твоей дочери больно. Тебе больно. И ты причиняешь боль ей. Если ты продолжишь игнорировать ее боль ради своей, ты себе этого не простишь. И я тебе тоже не прощу. Посмотри на нее, черт тебя побери!

— Мам… — начинаю я, но папа в ту же секунду резко обрывает:

— Эдди, сейчас не время.

Он прочищает горло и расстегивает пиджак, а мама поворачивается к нему, продолжая:

— Самое время, — отрезает она. — Как мы вообще должны что-то праздновать как семья, когда между нами такая пропасть? Пропасть, которую ты продолжаешь углублять каждый раз, когда ставишь свою боль выше ее и делаешь вид, что ее не существует.

Папа прикусывает нижнюю губу, и мама поворачивается ко мне, требуя моего внимания.

— Посмотри на меня, Натали.

Глаза жжет, но я поднимаю взгляд на мать.

— Мы с твоим отцом в порядке. И будем в порядке. Мы через многое прошли. Это и есть брак. Но вот это, — она делает жест между нами, — недопустимо.

Отец молча смотрит в окно. Его тело едва заметно дрожит от сдерживаемых эмоций, прежде чем мама снова говорит:

— Я когда-нибудь рассказывала тебе, что сказал твой отец в ту минуту, когда я положила тебя ему на руки?

Она не ждет ответа, потому что папа сдавленно выдыхает:

— Эдди.

— Он сказал: «Я нашел совершенную любовь».

У папы вырывается сдавленный звук, глаза наливаются красным, а я прижимаю ладонь ко рту. Мама поворачивается к нему и говорит так, словно в машине больше никого нет.

— Что ты творишь, Нейт? — ее голос дрожит. — Я сделала свою часть. Но ты с первой же минуты, как взял ее на руки, лепил нашу девочку, формировал ее, делал маленькой копией себя. Она такая же упрямая, умная и любит так же яростно, как и ты.

Папа сжимает колени, костяшки пальцев белеют.

— Но чем сильнее ты ее наказываешь, — настаивает мама, — тем труднее ей поверить, что для тебя я на первом месте.

Папа резко поворачивается к ней. Мама сжимает его руку и проводит пальцем по его обручальному кольцу.

— По крайней мере, в глазах твоей дочери.

Жгучая боль проступает в его взгляде, когда он смотрит на нее, и мама произносит слова, в которых просьба сразу для нас двоих:

— Посмотри на нее, Нейт.

Его влажный взгляд находит мой.

— Ты сейчас нужен своему ребенку, — говорит мама, не сводя с него глаз.

Быстрая слеза собирается у него в глазах и медленно скатывается по щеке. Мои собственные слезы застилают зрение.

— Она нуждается в тебе сейчас больше, чем когда-либо. А ты причиняешь ей боль. Поэтому я снова спрашиваю тебя, Нейт, что, черт возьми, ты делаешь?

Его лицо окончательно искажается, когда я прячу лицо в ладонях и срываюсь на хриплый, гортанный крик. В следующую секунду он притягивает меня к себе, полностью заключая в объятия. Его любовь окружает меня, пока я дрожу от горя, совершенно подавленная, а он прижимает меня к своей груди.

— Папа, — срываюсь я, в тот же миг, что и он.

— Прости меня. Мне тоже так жаль, Натали, — хрипло выдыхает он. — Ты вся моя жизнь, и нет на этой земле ничего, абсолютно ничего такого, что могло бы стереть хотя бы крупицу моей любви к тебе.

Я пытаюсь справиться с рыданиями, но у меня не выходит, когда я чувствую, как ладонь мамы скользит по моей спине, а папа продолжает шептать мне.

— Прости, что я был таким ублюдком. С этим покончено.

Я чувствую, как он переводит взгляд на маму.

— Прости, детка.

Я продолжаю плакать в его объятиях, пока он говорит со мной обрывистым шепотом:

— Я просто… я думал, что мы ближе.

— Мы были. И мы есть, — хриплю я.

— Почему ты не пришла ко мне? Почему ты просто не спросила?

— Я хотела. Очень. Я должна была. Я знаю.

В объятиях отца и от его слов я наконец чувствую хоть какое-то подобие того покоя, по которому так отчаянно скучала. Когда мы отстраняемся друг от друга, я вижу в его глазах отраженный проблеск надежды. Он смотрит на меня с открытой, ничем не сдерживаемой любовью.

— Мы поговорим завтра, хорошо?

Я быстро киваю в знак согласия. Сердце ровно бьется в груди, и с плеч начинает сходить невероятная тяжесть. Возможно, понадобится еще время, но мне достаточно знать, что мы оба хотим разобраться и найти выход. Мы задерживаем взгляды, понимая это без слов, и в груди начинает распускаться надежда. Мысль о том, что миры, которые я так долго мечтала соединить, наконец могут стать одним целым, лишь усиливает эту надежду.

Вдыхая запах отца, окутанная теплом его зарождающегося прощения, я впервые с того момента, как мы оторвались от земли в Аризоне, делаю свой первый по-настоящему полный вдох.