Mayonaise

Истон

Закрепляя на себе Stratus[103], я подтягиваю ремень, пока зал отвечает одобрительным ревом. В ответ выдавливаю улыбку, которой не чувствую. Сегодня между мной и публикой нет связи. Не с музыкой — с теми, для кого я играю. Я слишком глубоко ушел в собственные мысли и весь концерт пытался поймать с ними одну волну, но так и не смог. Подходя к микрофону, я сдерживаю раздражение, выравниваю дыхание и, прежде чем заговорить, оглядываю забитый до отказа трехэтажный бар.

— Спасибо, — говорю я и сразу понимаю, что моя привычная речь из серии «ну что, еще одну?» сейчас звучала бы фальшиво, поэтому не продолжаю. — Это для моей жены.

Пространство взрывается криками. Больная, жгучая энергия проходит по венам.

Эл-Эл запускает повторяющийся перебор вступительных аккордов Mayonaise, и я сразу подхватываю. Почти шепотом вытягиваю свои ноты, растягиваю их и чувствую, как они оседают во мне тяжелой, гниющей массой. Я вытаскиваю из себя всё, что еще осталось, вцепляюсь в собственное раздражение, насквозь мокрый от напряжения.

В точке максимального разгона, идеально попадая в ритм, Тэк сбрасывает бит. Сид кивает мне и входит точно по сигналу. Тяжелая, забитая гитарами мелодия подпитывает мою злость, пока я начинаю произносить слова о человеке, которого сломали самые близкие люди. О тех, кто шаг за шагом лишает его надежды и счастья.

По крайней мере, именно так я слышу это сейчас. В своем состоянии. Потому что для меня это, блядь, слишком точно.

Бросив взгляд в сторону сцены, я мысленно ставлю на место тени свою жену. Туда, где ей и положено быть. Мое медленное разрушение проступает в голосе, и его слышат все, кто становится свидетелем того, как я разваливаюсь на глазах. Я умоляю в микрофон, чтобы хоть что-то сдвинулось, чтобы всё перестало быть таким, каким стало, чтобы эта застоявшаяся вода, в которой я тону, наконец пришла в движение.

Я срываюсь на крик, потому что хочу быть услышанным. Хочу, чтобы меня поняли те, кто знает меня лучше всех. Те самые люди, которые сейчас отказывают мне во всем, о чем я прошу.

Отпуская злость полностью, я гоню гитару вверх и вниз по соло, а затем поворачиваюсь прямо к матери. Каждое слово, следующее за электрическим риффом, адресовано ей. Я не слышу, но вижу, как ее губы раскрываются в беззвучном вдохе, прежде чем я снова разворачиваюсь к покачивающейся толпе и признаюсь в том аду, в котором живу с тех пор, как всё случилось в Седоне. Сливаясь с музыкой, я позволяю этим нескольким минутам разорвать меня на части. Ради нее. Ради себя. И ради человека, который упорно держит нас обоих в чистилище.

Моя обида теперь почти граничит с ненавистью к Нейту Батлеру, потому что я не видел свою жену уже сорок три чертовых дня.

И на сцене я яростно иду против него.

Против обстоятельств, в которых мы оказались. Против того, как каждый день чувствую ее отсутствие. Против ее неспособности начать войну, в которую она не позволяет мне вступить. Против обещаний, которые мы нарушаем с каждым днем, пока остаемся порознь.

Я выжигаю всё это из себя, пока свет не гаснет.

Аплодисменты взрывают клуб, а я ухожу со сцены совершенно опустошенный и без малейшего облегчения. У края сцены меня встречает Джоэл. Он молча считывает мое состояние и идет рядом, пока мы направляемся вглубь зала. В следующую секунду в нос ударяет сладкий тропический аромат, меня хватают за шею, и губы, не принадлежащие моей жене, врезаются в мои. Я отталкиваю женщину за плечи, и качаю головой.

— Ты что, блядь, творишь?!

Она явно пьяна. С широко распахнутыми голубыми глазами она смотрит на меня, готовая что-то сказать, но Джоэл мягко берет ее под руку и уводит прочь, передавая охране.

Джоэл снова оказывается рядом, когда я быстрым шагом иду к гримерке, обходя всех, включая мать. Захлопнув за собой дверь, я закипаю от мысли, что моя жена больше не последняя женщина, которая меня поцеловала, и что у меня отняли последнее, что казалось неприкосновенным. А в следующий миг мне в голову лезет вопрос, который режет сильнее всего.

А ей вообще было бы не всё равно?

***

Я дописываю последние строки в блокноте, пока вокруг меня суетится группа. Два финальных слова жгут, и я делаю глоток пива, почти машинально, чтобы притупить это ощущение, а потом зависаю, глядя в экран телефона, не решаясь ничего нажать. Мы в одном часовом поясе, между нами всего один штат. В Остине сейчас час ночи, и больше всего на свете мне хочется поговорить с женой, которая, без сомнений, уже крепко спит. Я открываю ее последнее сообщение.

Жена: Надеюсь, концерт пройдет хорошо. Я люблю тебя.

Сообщение искреннее, но для меня оно звучит пусто. Шум в комнате на мгновение стихает. Эта внезапная тишина появляется из-за моей матери, стоящей в дверном проеме. Она прочищает горло и направляется прямо ко мне. Один из наших техников вопросительно приподнимает подбородок, и я киваю. Он тут же начинает выводить всех из комнаты, будто одного ее появления было недостаточно. Через несколько секунд единственным звуком остается шум за дверью, а ее присутствие обрушивается на меня всей тяжестью боли.

— Очень, черт возьми, тонко, сын, — говорит она, и голос у нее дрожит.

— Не специально, — бормочу я, не понимая, как реагировать на эту новую реальность, и слишком устав от попыток хоть как-то в ней разобраться.

— Не могу поверить, что ты просто прошел мимо меня.

Она садится рядом на длинный черный кожаный диван. Я поворачиваюсь к ней и чувствую ту же враждебность, которая копилась между нами и которой раньше никогда не было.

— Привет, мам. Рад тебя видеть. Что ты делаешь в Новом Орлеане?! — язвит она и тут же продолжает. — Хороший вопрос. Правда в том, что я приехала посмотреть, как играет мой сын, — саркастично бросает она, — раз уж он не ответил ни на один мой звонок за целую неделю.

Она насмешливо склоняет голову.

— Ты, наверное, спросишь, где твой отец. Так вот, он сейчас в отеле. Он, черт возьми, собрал сумку и пролетел полстраны только для того, чтобы принципиально не прийти сюда, хотя умирает от желания увидеть, как ты играешь. Из принципа он отказался идти со мной, потому что вы двое, бестолковые идиоты, явно решили свести меня в могилу. Хватит этого дерьма, — рявкает она. — Истон, я серьезно.

— Что тебя сейчас бесит больше, мам? То, что ты больше не можешь мной командовать, или то, что не в состоянии контролировать мои чувства? — я не отрываю взгляда от пивной крышки, которую перекатываю между пальцами.

— Это совершенно несправедливо. Мы оба понимаем и принимаем, что ты взрослый мужчина. Раньше ты извинялся, а теперь вдруг такой холод. Что ты пытаешься этим донести? Скажи мне, Истон. Мне правда нужно знать.

— Я не передумаю. Я не собираюсь с ней разводиться. Ты не можешь просто взять и отобрать мое счастье, будто это игрушка, с которой мне больше нельзя играть.

— Мы отреагировали так, как отреагировали, потому что на то были причины. Мы никогда не просили тебя расторгнуть брак. И где она сейчас, сын? Та женщина, которой ты решил отдать себя, зная, какой урон это нанесет твоей семье и ее?

Я поднимаю на нее глаза.

— Моя жена сейчас пытается спасти отношения со своим отцом. Пытается вернуть его доверие. А мы тем временем оба вынуждены лавировать между вашими, блядь, коллективными истериками и перепадами настроения. Так где моя жена? В аду. Вот где она. Она винит себя и наказывает себя, потому что считает, что не заслуживает счастья со мной. Это чувство ей внушил твой муж. И то же самое продолжает делать ее собственный отец.

Первые три недели мы с головой ушли в работу. Она готовила тридцатый выпуск газеты и параллельно занималась организацией вечера в его честь. Вместо того чтобы поддержать ее, Нейт сделал почти невозможным наше общение. Забив ее график под завязку, он отправлял ее представителем Hearst Media на каждую вечеринку, каждую конференцию и вообще на всё, что только можно придумать на Восточном побережье, лишь бы не дать ей поехать со мной в тур. И что хуже всего? Она это позволила.

Его план держать ее подальше от меня был холодным и расчетливым, будто ход в шахматах. Так он заставлял ее расплачиваться за любовь ко мне. Неделю назад она наконец вернулась домой. Но он и там не дал ей передышки, заставляя метаться между его требованиями и при этом полностью закрываясь от нее как от дочери. Я не сомневаюсь, что сейчас она просто старается умиротворить отца, надеясь в конце концов вернуться ко мне. А он в это время делает всё, чтобы ускорить ее будущее без меня, снова и снова вбивая клин между нами.

Что-то происходит, но я не могу понять, что именно. Сейчас мне кажется, что мы оба прячемся за вежливостью и осторожностью, стараясь уберечь друг друга от правды о том, что на самом деле происходит в наших жизнях. Она делает это куда сильнее, чем я. Потому что единственное, что я пока держу при себе, — это растущая, неуправляемая злость.

Она прячется, и я, блядь, ничего не могу с этим сделать. Иначе я могу ее потерять. Даже когда мы находим время, чтобы оставаться на связи при любой возможности, я чувствую, как нас уносит в разные стороны. И из-за того, что она этому не сопротивляется, у меня просто заканчиваются силы.

Я не могу воевать в одиночку. С момента нашей свадьбы мы ссорились всего два раза, и оба раза всё заканчивалось ее слезами и моими тихими извинениями, даже если я считал свою злость оправданной. Она ни разу даже не попыталась приехать ко мне, потому что верит, что всё еще может достучаться до своего отца.

Я скучаю по ней каждый день. Каждый божий день. И каждый день она уверяет меня, что по-прежнему любит меня. Я ей верю, но мне этого недостаточно, потому что я чувствую себя так, будто бьюсь вслепую. Тридцать лет назад Нейт соперничал с моим отцом за любовь женщины, которая была для него дороже всего. Сейчас история повторяется. Он снова делает то же самое. И на этот раз он выигрывает.

— Она приедет, — говорю я матери. — И тогда выбор будет за тобой: принять нас или нет.

— Это должно быть самым счастливым временем в твоей жизни, — мама качает головой, и в ее взгляде пустота. — Я так сильно хочу этого для тебя.

— Ага. Кажется, это называют медовым месяцем.

Я наконец перевожу взгляд на нее.

— Моя жена на днях не узнала мое тело в FaceTime, потому что Бенджи сходил на два концерта и набил мне татуировку, а я даже не подумал об этом сказать ей? Это, по-твоему, похоже на нормальный медовый месяц?

— Я вообще то про карьеру.

— Просто кайф, — сухо отвечаю я, делая глоток пива. — Разве не видно?

Тишина, которая повисает между нами, ранит нас обоих. Ее лицо искажается, глаза наполняются слезами.

— Мам, пожалуйста, не расстраивайся.

— А что, черт побери, мне остается делать? Я вообще не понимаю, как мне быть.

— Моя война с папой и с отцом моей жены. Я сейчас не в лучшем состоянии, — я откидываю голову на спинку дивана. — Поезжай обратно в отель, ладно? Выспись. Утром позавтракаем вместе перед тем, как мы выдвинемся.

— Ты злишься и на меня тоже. И срываешься на отце, потому что боишься подвергнуть мое здоровье риску. Ты годами так делаешь. Он тебе не враг.

— Мы всегда раним тех, кого любим, да? — мой смешок лишен всякого веселья.

— Истон, ты должен понять, что то, что ты сделал…

Она качает головой.

— Что? Что именно, мам? Потому что ты никогда не влюблялась и ни разу в жизни не принимала импульсивных решений?

— Господи, Истон. Ты правда думаешь, что я когда-нибудь могла представить такое? Для этого не существует никакого руководства. Мне жаль. Самое последнее, чего я когда-либо хотела, — чтобы ты женился на дочери моего бывшего жениха.

— И почему же? — выдыхаю я. — Я ведь никогда не знал всей истории. Я спрашивал тебя об этом еще несколько месяцев назад, и ты ушла от ответа. Ты даже не смогла произнести его имя. Я задал тот же вопрос папе. Он повел себя точно так же. Оказалось, я был не единственным. Вы врали всему миру, позволяя всем думать, будто у вас с отцом была романтическая рок-н-ролльная сказка. Ты полностью вычеркнула Нейта. Неудивительно, что он ненавидит вас обоих.

Она прижимает ладонь ко рту и говорит сквозь нее.

— Я не могу поверить, что ты только что сказал мне это.

— Он ведь сформировал тебя как писателя, разве нет?

— Безусловно, — отвечает она. — Значит, ты винишь меня в его реакции, но не в своих собственных поступках?

Я сжимаю кожу дивана, опуская взгляд.

— Я виню себя за то, что думал, будто нашим родителям не плевать на наше счастье настолько, чтобы вести себя как взрослые.

— Это несправедливо.

— Возможно, — я делаю глоток. — Но я не понимаю, что такого чертовски невозможного в том, чтобы вы вчетвером просто пережили это и дали нам с женой жить дальше.

Она опускает голову, тяжело вздыхает, затем открывает сумку, достает увесистый переплетенный сценарий и бросает мне на колени.

— Я исключила Нейта, потому что мой агент связался с ним, и он не захотел иметь к этому никакого отношения.

Я поднимаю сценарий и читаю название.

Drive.

Моя мама действительно написала эту гребаную книгу. И тебя в ней не было.

Была только та версия, которую ты знаешь.

— Ты правда написала книгу про них обоих? Там было не только про тебя и папу?

Она кивает.

— А отец это читал? — я поднимаю сценарий.

— Да. Он сам этого хотел.

— Господи…

— Сын, я люблю тебя больше, чем любую душу на этой земле. Я носила тебя под сердцем девять изнуряющих месяцев. Мы с твоим отцом дали тебе всё, что могли, как родители. Я без колебаний признаю, что ты мудр не по годам. Ты можешь написать и спеть хоть тысячу песен о том, как ты всё это видишь. Но сейчас это лишь твое восприятие и ничто больше. Пока ты сам через это не пройдешь, оно таким и останется.

Всё, что я сейчас слышу, — это монолог о том, как ты представляешь себе чужую жизнь, обращенный к человеку, который, черт возьми, эту жизнь прожил. Душу формирует опыт. Твой собственный опыт. А у тебя его пока недостаточно. Ты еще не прожил достаточно, чтобы твоя душа окончательно сложилась. Поэтому не рассказывай мне, через что я прошла, и не объясняй, что ты, как тебе кажется, знаешь. Мне плевать на твое восприятие одного из самых тяжелых периодов моей жизни.

Но если ты действительно хочешь понять то, что невозможно до конца передать словами, вся история — там. Ты хочешь правду? Она вся внутри. Это твой шанс узнать, почему мы все — Нейт в том числе — отреагировали именно так и почему мы не можем просто упоминать друг друга между делом. Дело не в ненависти. И не в каком-то одном поступке. Это результат множества вещей, которые, блядь, причинили боль.

Она упрямо вскидывает подбородок.

— Так что прежде чем читать мне проповеди, сначала разберись, о чем говоришь. Теперь ты можешь вторгнуться в мою личную жизнь так же, как это сделала Натали, и больше не обвинять меня в том, что я оставляю свою гребаную личную жизнь при себе.

Она яростно стирает слезу с лица, а я сижу оглушенный, и меня накрывает стыд.

— Ты думаешь, мне не жаль, что я причинил боль тебе и моему отцу? Потому что жаль. Но вот это, — я поднимаю книгу, — твое прошлое.

— Мое прошлое стало твоим будущим. Господи, ты сам сказал, что твоя жена отчаянно пыталась тебя предупредить, а ты всё равно отмахиваешься. Ты не такой эгоист, Истон. Ты просто слишком погружен в собственную боль, чтобы заметить, как по-скотски ты начинаешь себя вести. Посмотри на меня, сын, — приказывает она, и я поднимаю взгляд.

— Представь, что через двадцать или тридцать лет Натали больше не будет частью твоей жизни. Ты правда думаешь, что твой опыт и любовь к ней, воспоминания о том, что ты чувствуешь сейчас, эта горечь, эта боль, не станут горько-сладкими? Особенно если вас разлучат навсегда, при том, как сильно ты любишь ее сейчас? Ты проживаешь историю любви, которая сформирует твою душу, Истон.

— Тогда почему ты выбрала папу? — шиплю я. — Если в тебе до сих пор живет любовь к другому мужчине?

— Хватит, — обрывает она. — Достаточно. Хочешь объяснений? — она указывает на рукопись. — Вот они. Эта книга — результат мира, который я заключила, отпуская Нейта, и одновременно подтверждение всех наших решений. И они были правильными. Я ни разу, ни на секунду об этом не пожалела.

— Стоит сказать об этом папе. Он думает, что ты до сих пор думаешь о Нейте.

Мама на мгновение замирает.

— Думала. Это естественно. Но я не думала о нем очень, очень давно. Пока ты не женился на его дочери.

Она встает и закидывает сумку на плечо.

— Ты именно такой, каким я всегда надеялась тебя увидеть. Ты — весь, целиком. Лучшее, что есть в тебе от отца и от меня, и я безмерно горжусь тем мужчиной, которым ты становишься. Но при всей самоуверенности, с которой ты сейчас себя ведешь, тебе еще очень многое предстоит понять и дорасти. Мы, как твои родители, заслуживаем большего. И твоя жена тоже. Хочешь быть взрослым женатым мужчиной, пожалуйста, тогда, черт побери, стань им. Мы с твоим отцом здесь ни при чем, и я больше не собираюсь быть тем мостом, который пытается всех соединить. Ты сделал осознанный выбор, зная, какую боль он причинит. Можешь сколько угодно упрощать любовь, Истон, но ты всё еще всего лишь самодовольный двадцатидвухлетний сопляк. Попробуй прожить с этой силой чувств годы, а потом потерять одну любовь ради другой, такой же сильной, и только тогда приходи ко мне и расскажи, как это, блядь, просто. Ты сделал выбор, сын. Теперь тебе с ним жить.

Я швыряю бутылку. Она разбивается о стену, и я поднимаюсь, встречаясь взглядом с разъяренной матерью.

— Ладно, мам. Я перестану любить ее. Начну, к черту, трахать фанаток и проживу пустую жизнь, как маленькая рок-звезда, которым ты меня вырастила. Может, к Рождеству я еще и вернусь домой, подсев на что-нибудь веселенькое.

Пощечина по щеке отзывается эхом по всей комнате, и ее глаза переполняются слезами. Она уже у двери, когда я успеваю ее остановить.

— Мам.

Я обхватываю ее за талию и притягиваю к себе, пока ее тело сотрясается от рыданий.

— Пожалуйста, мам. Прости меня. Черт, мне так жаль. Прости.

Всхлипывая, она разворачивается и обнимает меня за пояс, сжимая так же крепко.

— Я вижу и чувствую, как тебе больно, — рыдает она. — Но я не могу контролировать чувства остальных. Как бы сильно я ни хотела облегчить твою боль, я не в силах это остановить.

Испугавшись, что зашел слишком далеко, я медленно и успокаивающе провожу ладонью по ее спине.

— Прости. Правда, — говорю я. — Я не это имел в виду.

— В чем-то имел, и это нормально. Господи, я сейчас чувствую себя такой беспомощной. Моему ребенку больно, моему мужу больно, и я не знаю, как это исправить.

— Мы разберемся, мам. Мы обязательно разберемся. Я просто… — я сглатываю. — Я люблю ее.

Глаза жжет.

— Я не могу это остановить. Не важно, кому это причиняет боль.

Она кивает и отстраняется, бережно обхватывая мою горящую щеку.

— Крауны не умеют любить вполсилы, да?

Я качаю головой.

— Боже, мой мальчик. А если она разобьет тебе сердце?

— Она уже это делает, — отвечаю я. — Она просто не понимает, что выбирает его.

— И ты уверен, что дать ей выбор — это правильно?

— Она должна сделать его сама. Иначе она будет винить меня.

Она снова кивает.

— Пожалуйста. Пожалуйста, мой прекрасный мальчик. Не отталкивай меня больше. Истон, я скучаю по нам.

— Я тоже, — честно признаюсь я. — Я приеду завтра утром в отель и поговорю с папой, хорошо?

— Правда?

— Да, — мой голос срывается, глаза всё еще жжет. — Обещаю.

Правда в том, что я будто потерялся. Сейчас он нужен мне больше, чем за долгое время.

— Ладно, — она шмыгает носом. — Прости, что испортила вечеринку.

— Ничего ты не испортила, — говорю я. — Я рад, что ты пришла на концерт.

— Ты невероятный, Истон, — смеется она. — Даже когда отчитываешь собственную мать со сцены.

Мы улыбаемся друг другу.

— Ты точно не хочешь еще немного поговорить? Может, поесть? — спрашивает она, уловив мое выражение лица, когда я отвожу взгляд.

— Нет. Я поеду в отель, выйду на пробежку и немного посплю.

— Хорошо, — она целует меня в щеку и делает шаг назад. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Она дарит мне легкую улыбку.

— Сегодня был потрясающий концерт.

— Ты почувствовала, что я был не здесь? — спрашиваю я, когда она уже открывает дверь. Она останавливается и оборачивается.

— Только потому, что я тебя знаю. Но они ничего не заметили, обещаю.

— Я не хочу срываться там, — говорю я.

— Это то, с чем тебе поможет отец.

— Принято. Я обещаю, завтра буду.

— Я так тобой горжусь, сынок.

Эти слова отзываются у меня в груди.

— Я это чувствую, — честно говорю я.

После душа, уже в отеле, я открываю рукопись, которую засунул в мессенджер, но осиливаю всего пару страниц и захлопываю ее. Даже сейчас я не хочу, блядь, знать историю любви Нейта Батлера с моей матерью. Не хочу понимать мотивы человека, который прямо сейчас разрывает нас с женой на части. Я не хочу, блядь, ему сочувствовать или хоть как-то разбираться в его версии происходящего.

Злясь от одной мысли, что всё это может тянуться еще неизвестно сколько времени, я нажимаю «вызов» и подношу телефон к уху, прежде чем включается автоответчик.

«Это Натали Батлер. Оставьте сообщение.»

Слышится сигнал.

— Это Краун, — резко бросаю я, когда накопившаяся злость начинает выливаться наружу. — Ты — Натали Краун. Или ты, черт возьми, забыла?