Истон

Отец захлопывает дверь виллы и встает между мной и выходом. Ярость накрывает меня, как приливная волна, и я со всей силы бью кулаком по двери — потому что впервые и, надеюсь, в последний раз в жизни я близок к тому, чтобы ударить собственного отца.

— Какого хрена ты вообще здесь делаешь?! — ору я.

— Я здесь с прошлой ночи!

Я бросаю взгляд на Джоэла.

— Ты, блядь, ему сказал?

— Ты угнал, блядь, мой самолет! — рявкает отец, защищая Джоэла. — Ты должен быть ему благодарен за то, что он не пустил меня туда, пока не смог хоть немного меня успокоить.

— Прости, мужик. Мне пришлось принять решение, когда Нейт подъехал к отелю, — признается Джоэл.

— Ну да. Только решение было чертовски неправильным, — я рву волосы на голове и снова перевожу злость на отца. — Очень, блядь, помогло, что ты здесь.

— А ты чего ожидал?

— Чтобы ты был на моей стороне!

Он смотрит на меня с открытым недоверием.

— Так же, как ты был на стороне своей матери и моей?

— Ты бы никогда не допустил, чтобы это произошло, если бы речь шла о тебе и маме!

— Вот тут ты ошибаешься, — цедит он. Он достает сигареты и закуривает. — В этом и проблема, когда ты, блядь, не знаешь всей истории.

— О чем ты вообще, черт возьми, говоришь?

— Я и позволил этому случиться. Я сам это устроил. То, что происходит там, началось из-за меня. Твоя мать никогда не была бы с ним, если бы я не оставил ее. Но я не смог собраться и стать тем мужчиной, который ей был нужен, поэтому ушел ради нас обоих. И тогда она влюбилась в него.

— Ну так это твой, блядь, крест. Я не собираюсь отступать и не собираюсь уходить от нее.

— Это уже начинает разрывать на части ее! — он вскидывает руки. — Я позволил твоей матери сделать выбор, и это было самым чертовски трудным решением в моей жизни.

— Мы не вы. Мы выбрали друг друга. Она моя жена!

— И его дочь, — подчеркивают он. — И как твой отец, я сейчас тоже в аду.

— Да? И что тут такого, блядь, сложного для тебя? У тебя есть мама!

— Да, но в процессе я потерял частички ее самой и годы своей жизни из-за него. Годы, которые мне уже никогда не вернуть. И ты прав, это мой крест. Но твой окажется слишком тяжелым для тебя. Ты с ним не справишься.

Он проводит рукой по волосам.

— Истон, БЛЯДЬ!

Я замечаю темные круги под его глазами, как напряженно ходит его челюсть.

— Я не могу поверить, что ты сделал это, прекрасно понимая, какую бурю дерьма это вызовет.

— Не для того, чтобы причинить вам боль. Это никогда не было про тебя, маму или Нейта. Я женился на ней, потому что она единственная женщина, которая мне подходит, и потому что быть вдали от нее чертовски больно. Извини, но одного этого было достаточно, чтобы мне не нужно было знать всю вашу историю. Потому что это прошлое, пап. Это ваши ошибки, и я не позволю им стоить…

— А если у вас появятся дети, — перебивает отец, уже готовый к спору. — И твоя мать окажется лицом к лицу с мужчиной, за которого она чуть не вышла замуж двадцать шесть лет назад. Ты правда думаешь, что мы сможем чувствовать себя спокойно или хотя бы достаточно корректно, чтобы как-то выстроить гармоничные, блядь, отношения?

Его грудь тяжело вздымается от неверия.

— Возможно, ради вас мы и должны бы. Возможно, так было бы правильно. Но это слишком много для всех нас. Я половину жизни злюсь на этого мужчину из-за того отчужденного взгляда, который иногда ловлю в глазах твоей матери. И самое паршивое в том, что я даже не знаю, о нем ли она думает, или это всего лишь моя паранойя. В любом случае я не спрашиваю. Не могу. И я не стал бы винить ее, если это он, потому что это моя вина. Это я ушел.

Я поднимаюсь, оглушенный его признанием.

— Тогда почему…

— Потому что она любит меня больше, Истон. Любила всегда. И слава Богу. — Он качает головой. — И по многим другим причинам тоже. Но всё это не так просто и не так однозначно. Ты говоришь, что это история, сын. Да, это была история. Но тем, что вы сделали, вы вытащили ее обратно. Прямо на передний план.

Он глубоко затягивается, буквально заполняя дымом пространство вокруг, и выдыхает, затуманивая воздух.

— Вот тебе урок истории, — цедит он. — Если не считать редких, случайных пересечений и того, что мы просто знали о существовании друг друга, до всего этого мы с Нейтом никогда не сталкивались лицом к лицу.

Зажав сигарету между пальцами, он указывает в сторону двери.

— Это был первый, черт возьми, раз, когда мы с Нейтом Батлером действительно столкнулись лицом к лицу, — шипит он. — И это из-за тебя. Если ты останешься с ней в браке, ты заставишь нас всех жить так, чтобы постоянно избегать друг друга. Ты правда этого хочешь?

— Это будет ваше решение.

— Нет. Это было твое. И даже твоя жена это понимает.

Меня накрывает паника от мысли о том, что происходит сейчас за дверью.

— Папа, мне нужно вернуться туда.

— Нет. Он заслуживает времени с ней.

— Он «разрывает» ее на части!

— Он имеет право быть в ярости.

— Ты хочешь, чтобы я, блядь, возненавидел тебя? Потому что так и будет, если ты и дальше будешь пытаться очернить то, что для меня важнее всего.

— Ну да, к черту твою семью, верно? Я только что держал твою мать за руку и видел, как она снова уходит в себя, но это, конечно, не имеет значения.

Глаза отца краснеют, когда он смотрит на меня так, словно мы чужие.

— Всё это время, пока я видел, как она «исчезает» внутри себя, я твердил себе, что смогу пережить это вместе с тобой. Потому что ты для нас обоих важнее всего на этом чертовом свете. Но если ты и дальше будешь смотреть на меня без тени раскаяния, я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить.

Каждое его слово бьет прямо в грудь, и реальность наконец обрушивается в полную силу. Как бы Натали ни предупреждала меня о том, какими будут последствия, тогда я видел только ее. Моя решимость на мгновение дает трещину, когда я смотрю на отца, который будто стареет у меня на глазах.

— Я, блядь, люблю ее, — хрипло говорю я. — Всем, что во мне есть. Она для меня всё. Ты хочешь, чтобы я от этого отказался?

— Любовь не бывает эгоистичной, — ровно отвечает он. — Если я чему-то и научился за те годы, пока ждал твою мать и выбирал ее снова и снова, так именно этому.

Я слышал эти же слова в своих клятвах два вечера назад, и он снова подает голос, уже с интонацией, в которой сплелись злость и боль.

— Тебе нужно остыть и дать всем время. Не дави, не усугубляй ситуацию. Если ты этого не сделаешь, ты разрушишь всё изнутри.

— Ты ничего о нас не знаешь.

— А чья это вина? И, возможно, не так уж ничего, — он выпускает струю дыма. — Но я видел достаточно, чтобы понять: женщина там, за дверью, которая носит твое кольцо и только что взяла нашу фамилию, любит и уважает своего отца. И сейчас она стремительно ломается, потому что ее ставят перед выбором между Крауном и Батлером. Ничего не напоминает?

Он тушит сигарету ботинком.

— Она хочет, чтобы отец оставался в ее жизни, и это не изменится, Истон. Никогда не изменится. А ты, возможно, уже ни черта не думаешь о своей матери и обо мне…

— Ты знаешь, что это неправда…

В одно мгновение он прижимает меня к двери. В его глазах раздражение, почти отчаяние, пока он ищет мой взгляд.

— Тогда веди себя соответственно. Где, черт возьми, тот сын, которого я воспитал? Потому что с того места, где стою я, я не вижу от него и следа.

— Этот сын пытается быть мужем, — вырывается у меня, прежде чем он отпускает меня и отступает назад. Между нами повисает тяжелая тишина.

— Как ты мог… — его голос срывается, когда он поднимает на меня измученный взгляд.

Грудь сжимается так, что становится трудно дышать. Я провожу руками по волосам, чувствуя себя более беспомощным, чем когда-либо в жизни. Он никогда не показывал столько эмоций при мне, и осознание того, что именно я стал причиной его надлома, начинает ломать меня самого.

— Пап… а мама… — хрипло начинаю я. — С ней… она…?

— Она дома, но всё еще под сильными седативами. С ней Лекси.

Он захлебывается словами, прежде чем продолжить.

— Я сейчас держусь из последних сил, Истон.

Слеза срывается и катится по его подбородку, и от этого зрелища во мне всё окончательно надламывается.

— Мне нужно, чтобы ты приехал домой. Она не разговаривает.

— Хорошо, пап, — говорю я, сжимая его плечо и понимая, что сейчас бессмысленно объяснять, что я собирался всё рассказать, как только прилечу в Сиэтл. Его состояние само по себе гасит во мне любое сопротивление. Я слишком хорошо понимаю, что наша ссора на этом не закончена. Когда боль утихнет, ярость вернется с новой силой. Мы так устроены. Потому что, если не считать меня, в жизни Рида Крауна есть только один человек, которого он всегда будет защищать. Его жена. И в его глазах я совершил единственный грех, который он считает непростительным.

— Поехали, — заставляю себя произнести я, хотя слова причиняют боль, даже если это и было нашим первоначальным планом. — Поехали домой.

— Я буду в самолете.

Он кивает в сторону Джоэла. Между ними происходит молчаливый обмен словами, и отец быстро уходит по выложенной камнем дорожке в сторону парковки.

Джоэл подходит ко мне.

— Истон, я правда пытался, мужик…

— Да… к черту, — мои плечи опускаются. — Потом поговорим.

Джоэл кивает, выглядя подавленным, а мои эмоции слишком хаотичны, чтобы я мог сделать что-то еще, кроме как переключиться и собраться.

Сегодня я заставил своего отца плакать, и с этим будет тяжело жить.

Собравшись с духом, я стучу в дверь и вхожу. Натали встречает меня по ту сторону комнаты. Она полностью одета, взгляд пустой, лицо всё в следах от слез. Я прохожу в комнату и замечаю ее сумку, лежащую сверху на уже собранном чемодане. От этого зрелища трещина в груди расползается еще шире.

Нейт неподвижно стоит у панорамного окна, глядя на вид снаружи, засунув руки в карманы брюк. Натали загораживает его от меня и тянется к моему лицу. Металл ее обручального кольца касается моего лица, и у меня в горле застревает ком. Ее глаза наполняются слезами.

— Мне нужно ехать домой, Истон. И тебе тоже.

Я киваю, прижимаясь к ее ладоням, чувствуя, как трещина в груди саднит сильнее.

Натали оборачивается к Нейту.

— Папа, пожалуйста, дай нам минуту.

Нейт проводит рукой по лицу, словно взвешивая, готов ли он дать нам даже это. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать что-нибудь, когда он резко разворачивается. Я встаю у него на пути. Он останавливается и отворачивается, будто ему, блядь, слишком тяжело на меня смотреть.

— Мне искренне жаль, что ты сейчас чувствуешь, но я люблю ее, Нейт, и не собираюсь отпускать ее. Может, не будем делать этого? Ради нее?

Его пронзительные голубые глаза, точно такого же цвета, как у моей жены, встречаются с моими. Я слишком ясно вижу в этом человеке Натали. Это пугающе. Неужели во мне тоже есть те части моей матери, которые когда-то любили Нейта Батлера?

Я понимаю, что да. И не только они.

Это осознание накрывает меня резко. Даже несмотря на то, сколько раз Натали говорила об этом, до меня только сейчас доходит: моя мать собиралась выйти замуж за этого мужчину. Собиралась построить с ним жизнь. И, возможно, тогда он любил ее так же яростно, как я сейчас люблю его дочь. Судя по признанию отца, моя мать до сих пор хранит к нему любовь и будет хранить всегда.

Я пытаюсь говорить с этим человеком разумно, хотя его почти невозможно разглядеть сквозь гнев.

— Пожалуйста, не заставляй ее выбирать…

— У тебя нет никакого права просить меня о чем бы то ни было, — резко обрывает Нейт.

Он слегка склоняет голову, и в его взгляде я вижу решимость, вместе с молчаливым объявлением войны. Войны, которую он, блядь, не собирается проигрывать. Мы еще мгновение смотрим друг другу в глаза, прежде чем он проходит мимо меня.

Стиснув зубы, я сжимаю кулаки по бокам, когда Нейт, уходя, с грохотом захлопывает дверь. Ничто из того, что я мог бы ему сказать, уже не имеет значения. Он хочет, чтобы я исчез, и намерен добиться этого любой ценой.

Настоящий страх подкрадывается в тот момент, когда Натали смотрит на меня в ответ. Она выглядит совершенно потерянной.

— Мне так жаль, детка, — тихо говорю я.

— Я в порядке, — всхлипывает она. — То есть буду в порядке. Я знала, что будет плохо.

— Но не настолько, черт возьми, — бормочу я, притягивая ее к себе. Она обнимает меня, но затем отстраняется с вопросом.

— Стелла…

— Она дома с Лекси. Я сразу поеду к ней.

Натали кивает.

— Отец прилетел еще вчера вечером. Готов поспорить, у них с Джоэлом был разговор, какого у них раньше не бывало, лишь бы удержать его подальше отсюда. Они перегибают.

— Правда? — хрипло спрашивает она. — Господи, Истон, — она бросает взгляд на закрытую входную дверь. — Я никогда не видела его таким. Никогда.

— Он никогда нас не примет, — говорю я, зная, что это правда.

— Он моя первая любовь и, к сожалению, единственный мужчина, с которым тебе когда-либо придется соперничать за мою привязанность. И сейчас это может не выглядеть так, но он хороший человек и обычно куда более разумный. Просто ему сейчас невыносимо больно. — Она качает головой. — Дело не только в том, кто ты. Дело во всем сразу. И в том, как далеко зашел мой обман. Я перешла черту, которую нельзя было переходить.

— Мы сделали это вместе, — отвечаю я. — И он будет винить в этом и меня.

Ты выберешь его?

Меня бьет горькое осознание: отец прав. История в какой-то мере повторяется. Ее любовь и преданность Нейту — наша самая большая угроза. И с самого начала это была единственная настоящая проблема. Хуже всего то, что я не могу просить ее сделать выбор.

— Я до него достучусь, — говорит она, хотя уверенность в ее голосе заметно хромает.

Но сохранится ли эта уверенность, когда всё уляжется? Через неделю? Через месяц?

Даже когда сердце требует ответа, я заставляю себя верить, что кольца на моем пальце достаточно. Я прячу этот вопрос глубоко внутри, потому что, если задам его сейчас, он может стать клином, который разъединит нас.

— Позволь мне поехать домой. Позволь мне попробовать найти к нему подход.

Я качаю головой, пока еще не в силах это отпустить.

— Он не позволит тебе его найти…

— Я люблю тебя, — она еще крепче прижимается ко мне. — Я люблю тебя. Я принадлежу тебе. Я имела в виду каждое слово.

— Тогда оставайся моей женой, — прошу я, не в силах сдержаться. — Сдержи свои обещания. Свои клятвы данные мне.

— Не делай этого, — шепчет она.

— Хорошо, — легко уступаю я и притягиваю ее к себе. Мы цепляемся друг за друга, и она свободно плачет, уткнувшись мне в плечо. Даже когда она рядом, мне не становится легче. Нет ни утешения, ни решения, и меня злит собственная беспомощность оттого, что я не могу его найти. Я не вижу выхода. По крайней мере сейчас. И всё настойчивее подкрадывается пугающая мысль: по ту сторону этой двери она, возможно, уже не видит для нас будущего.

Эта мысль медленно подтачивает мою решимость позволить ей бороться в одиночку. Мы разрываемся в объятиях друг друга. Готовясь к войне, я отстраняюсь и твердо беру ее лицо в ладони.

— Это зависит от нас. Это наш, черт побери, выбор.

— Я знаю.

— Пожалуйста, не отпускай.

— Хватит! Истон, пожалуйста, — рыдает она. — Я не могу. Я словно парализована.

Горло жжет, голова начинает раскалываться. Каждая слеза, скользящая по ее прекрасному лицу, разъедает меня изнутри. В нашей общей тишине мы безуспешно ищем выход и не находим его. Она права. Сейчас мы в тупике. Если продолжать так, как есть, мы разрушим отношения с родителями. А со временем разрушим и себя. Мы не можем этого допустить.

Предупреждение отца и наши клятвы отзываются во мне эхом.

Любовь не бывает эгоистичной.

Суть в том, что мне придется делить ее с мужчиной, который решительно настроен сделать это невозможным. Несмотря на то, что она мне нужна. Несмотря на то, что я хочу ее. Несмотря на наш уговор оставаться единым целым. Нас только что разделила атомная бомба. И сейчас я должен быть тем мужчиной, который ей нужен, даже если это разрывает меня изнутри.

С комом в горле я неохотно отпускаю ее. Сердце трещит в груди, когда я мягко приподнимаю ее подбородок.

— Всё хорошо, детка. Иди. Мы справимся.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде мелькает проблеск надежды. Я обхватываю ее лицо ладонями, наклоняюсь и целую, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствую. Наши языки сплетаются в отчаянной близости. Когда ее рыдания прерывают поцелуй, я качаю головой, пытаюсь улыбнуться и стираю слезы большими пальцами.

— Я люблю тебя, моя прекрасная жена.

Даже произнося эти слова, я снова чувствую тревожное предчувствие. На этот раз от него не отмахнуться, даже когда внутри продолжает нарастать борьба.

Острая, режущая горечь захватывает меня из-за всего, что только что произошло в месте, где мы создали одни из самых важных воспоминаний. Она берет чемодан и закидывает сумку на плечо, а я чувствую, как внутри всё надламывается. Когда она оборачивается у распахнутой двери виллы, наши покрасневшие глаза встречаются. Я сжимаю кулаки, заставляя себя не двигаться и стараясь не дать ей увидеть то, что бушует во мне. Но она всё равно видит.

— Я люблю тебя, Истон, — говорит она твердо. — И несмотря на всё, что только что случилось, я не жалею об этом и никогда не буду, что бы ни произошло.

Она снова сжимает ручку чемодана, проводит большим пальцем по кольцу — новая привычка, от которой у меня учащается пульс, затем разворачивается и выходит за дверь.