We Belong

Натали

Отец захлопывает за собой дверь гаража, а я направляюсь к патио, отчаянно пытаясь сбежать от него хотя бы на короткую передышку. Я уже почти дошла до раздвижной двери, когда он окликает меня из кухни.

— Ты отстранена от работы в Speak до дальнейшего уведомления.

Я резко втягиваю воздух и оборачиваюсь. Отец стоит, опираясь руками о кухонный остров.

— Папа, — срываюсь я. — Пожалуйста, не забирай у меня…

— Ты вторглась в личное пространство сотрудника, — перебивает он, и в его голосе звучит жесткость. — Более того, ты, черт возьми, отбросила профессиональную этику и выманила человека на интервью под ложным предлогом ради собственной выгоды.

Он поднимает на меня обвиняющий взгляд и продолжает перечислять проступки, которые, по его мнению, заслуживают наказания.

— Ты прикрылась именем моей газеты, — он выдыхает так, словно сам не верит в то, что говорит, — и уничтожила мое доверие. Ты правда считаешь, что сейчас заслуживаешь хотя бы рабочее кресло, не говоря уже о том, чтобы по-прежнему считаться лучшим кандидатом на продолжение дела всей моей жизни?

Я прикусываю губу, глаза наполняются слезами, и я качаю головой.

— Ты можешь работать у своей матери до тех пор, пока я снова не смогу доверить тебе участие в управлении моей газетой.

— Да, сэр, — выдыхаю я и тут же ухожу, потому что не в состоянии вынести ни секунды больше, пока не смогу справиться с этим. Я подозревала, что так и будет, но реальность оказывается слишком тяжелой.

Во время короткого перелета домой папа со мной не разговаривал. Я смотрела в иллюминатор, сдерживая слезы и снова и снова прокручивая в голове разруху, оставшуюся в той вилле. С тех пор как он прилетел в Седону, я стараюсь прикрывать руку с обручальным кольцом, но при этом отказываюсь его снимать. Это кажется невозможным и больше похоже на предательство, потому что мое сердце продолжает оплакивать мужа, которого я оставила.

Истон старался, но ему не удалось скрыть свой страх, и это лишь заставило меня любить его еще сильнее. Как бы мне ни хотелось остаться и убедить его, что мы справимся с этим вместе, он был так же растерян, как и я. Разница лишь в том, что Рид оказался прав. Я четко представляла, с чем нам придется столкнуться. Но к последствиям я не могла подготовиться никогда.

Словно его молчания было недостаточно, отец отвез меня прямиком в наш семейный дом, чтобы я предстала перед матерью без единого слова о том, что меня ждет. Иронично, но в детстве он отказывался меня наказывать, даже когда мама настаивала. Он уводил меня за закрытую дверь и говорил, что мне лучше начать плакать и сделать это убедительно. От той защиты сейчас не осталось и следа. Меня пронизывает страх.

Слезы подступают, горло саднит. Я открываю заднюю дверь и вздрагиваю, когда неподалеку отец с грохотом захлопывает дверь. Оглядывая двор в поисках мамы, я никого не вижу и направляюсь к конюшне. С каждым шагом силы убывают всё сильнее.

Войдя в сарай, я нахожу ее за тем, что она чистит Перси. Как и я, мама всегда ищет убежище рядом с лошадьми, когда стресс или отчаяние делают общение с людьми невозможным, так что я знала, где искать ее.

Когда я подхожу ближе, чувствую, как в воздухе меняется напряжение. Я останавливаюсь рядом с ней у стойла, мягко приветствую Перси и жду, пока она заговорит. Тягучие, мучительные секунды тянутся одна за другой, прежде чем она наконец заговаривает, не отрывая взгляда от Перси.

— Родители живут своей жизнью, отдельно от жизни детей, — признается она, и в ее голосе слышится горькая ирония. — Мы намеренно закрываем глаза на многое ради вас. Чтобы вы могли жить своей жизнью и набивать собственные шишки. Это одна из самых тяжелых сторон родительства.

Она сглатывает.

— Мы с твоим отцом дали тебе полную свободу, потому что ты никогда, ни разу нас не разочаровала. Даже когда ошибалась. — Ее взгляд скользит по мне, полный явного опустошения. — А теперь ты полностью и окончательно разрушила это доверие и веру в тебя.

Лицо заливает жар, глаза снова наполняются слезами.

— Мама, я…

— До того, как я встретила и вышла замуж за твоего отца, я была влюблена в другого мужчину, — продолжает она. — Он был чертовски красив… и хорош в постели.

От ее откровенности меня будто оглушает, я теряю дар речи.

— Он был всем, чего я тогда, как мне казалось, хотела. И ничем из того, что мне на самом деле было нужно. Со временем он воспользовался моей любовью и превратил меня в человека, которого я сама перестала узнавать. Он выжал меня до последней капли, прежде чем отпустить. И поскольку я любила его так сильно, я позволила этому случиться.

Слеза скользит по ее щеке, но, когда она снова начинает говорить, голос звучит неожиданно твердо.

— Если тебе повезёт, в жизни у тебя будет несколько шансов на любовь. Но ты не всегда выбираешь, какая из них заберет лучшее в тебе, а какая — худшее. По крайней мере сначала. Со временем я пришла именно к такому выводу. Наивное сердце страдает сильнее всего, а зрелое делает более взвешенные выборы. Частично это приходит с возрастом, но в большей степени — с тем, сколько ударов сердце способно выдержать, прежде чем поумнеть.

Она делает паузу.

— Я знала о Стелле. Знала всегда.

И снова проводит щеткой по густой гриве Перси.

— Он рассказал мне их историю вскоре после нашего знакомства.

Мое проклятое любопытство, за которое я заплатила слишком высокую цену, заставляет меня молчать.

— Я была столь же откровенна со своей историей, — продолжает она. — Это стало нашей первой точкой соприкосновения и общей почвой. Физически мы не могли оторваться друг от друга, но именно потому, что были такими уязвимыми и прямолинейными друг с другом, мы сошлись в самых честных версиях самих себя. По правде говоря, никого из нас не волновало, оттолкнет ли другого самая грубая и прямая сторона нашей личности. Но то, что между нами возникло при первой встрече, было слишком трудно игнорировать, пусть это и было во многом продиктовано желанием и давало чувство утешения.

Она делает короткую паузу.

— До тех пор, пока этого не стало недостаточно. Когда динамика изменилась, это напугало нас обоих. Его — сильнее. Я не думаю, что он ожидал влюбиться в меня. И не уверена, что я сама тогда хотела его любить. Мы оба держались столько, сколько могли. Я видела, что твой отец начинал нервничать, потому что понимал, что увлекается, а он был обожжен так же сильно, как и я.

Она качает головой, воспоминания ясно отражаются в ее глазах, и мягкая улыбка касается губ.

— В конце концов я признала, что безумно влюблена в него. Но правда в том, что он влюбился в меня первым. И когда мы сдались и соединились полностью, сердцами и телами, так же, как при первой встрече, это было самым прекрасным, что я когда-либо испытывала.

Она сглатывает, и я чувствую, как от нее исходит дрожащая волна гнева.

— Я шла к алтарю навстречу твоему отцу без малейшего сомнения. С зрелым сердцем, всё еще способным вспыхнуть. И я ни разу не испытывала неприязни к Стелле или к ее месту в его жизни.

Она поворачивается ко мне, глаза наполняются слезами.

— По крайней мере, не до прошлой ночи.

— Мама, я хотела тебе сказать…

— Нет, не хотела, — резко обрывает она. — Мне понадобилась всего пара минут, чтобы понять, почему ты задаешь так много вопросов о том, как мы с твоим отцом сошлись, о сроках… а потом до меня дошло.

Я вижу полное опустошение на ее лице, и голос начинает дрожать.

— До меня дошло, что моя собственная дочь усомнилась в подлинности моего двадцатитрехлетнего брака и сочла его таким фарсом, что пошла искать ответы у кого угодно, только не у меня.

— М-мам, мне так жаль. Я знаю, что папа тебя любит. Я просто…

— У тебя был шанс, — перебивает она и резко вытирает лицо рукавом футболки. — Мне нужно было знать, — продолжает она. — Поэтому я пошла к твоему столу и нашла папку с их перепиской.

Она прикусывает губу, слезы свободно катятся по щекам, брови сходятся.

— Я могу только представить, насколько они тебя вдохновили и насколько скучными мы, должно быть, казались тебе все эти годы. Я почувствовала между ними всё. Точно так же, как и ты. Я почувствовала, как сильно он хотел ее. Как любил. Я почувствовала и его боль тоже.

Она качает головой, слезы собираются и задерживаются на подбородке.

— Это что-то во мне изменило. Я даже не могу толком объяснить, что именно. Наверное, поэтому и ты не смогла. Поэтому ты не пришла ко мне.

Она поворачивается ко мне лицом, и пустота в ее взгляде разрывает меня на части.

— И теперь, милая, думаю, я знаю вопрос, который ты так и не решилась мне задать. Чувствовала ли я когда-нибудь, что твой отец просто выбрал меня из удобства. Нет. Никогда. Но если ты — человек, который каждый день видел наш брак изнутри, — в этом усомнилась, то как я теперь должна быть уверена?

— Эдди, господи боже, нет, — хрипло выдыхает отец, когда мы обе оборачиваемся и видим его в дверях конюшни.

Щетка с глухим стуком падает на пол стойла. Лицо матери искажается от горя, и она закрывает лицо руками. Отец в несколько шагов оказывается рядом и притягивает ее к себе. Мама на мгновение зарывается лицом ему в грудь и плачет, а он гладит ее по волосам, шепча ей на ухо.

— Нет, детка, нет. Черт возьми, нет. Почему ты мне не сказала?

Она резко вырывается из его объятий.

— Просто… дай мне, минуту, Нейт!

Ее крик эхом разносится по конюшне, и она выходит наружу.

— Блядь! — кричит отец, заставляя меня вздрогнуть, и проводит руками по волосам.

Несколько мучительных секунд он смотрит ей вслед, совершенно потерянный, а я прижимаю ладонь к груди.

Этого не происходит. Этого просто, черт побери, не может происходить.

— Я… п…

— Иди, — говорит он безжизненным голосом, всё еще глядя ей вслед. — Иди домой, Натали.