Натали

Я просыпаюсь в полубреду, когда Истон осторожно высвобождается из моих объятий. Стону от накатившего похмелья от выпитого шампанского вчера вечером и вслепую тянусь к бутылке рядом с кроватью.

Глотая теплую воду, молюсь, чтобы это помогло, пока в памяти всплывают яркие фрагменты нашей вчерашней частной вечеринки. Как Истон и обещал, мы ужинали по-королевски: сочные крабовые ноги, шоколад, а потом — наше личное веселье на двоих. Смыв с себя все следы краба, я присоединилась к Истону у камина в адобском стиле как раз в тот момент, когда он разжигал огонь. Он усадил меня между своих расставленных ног, окруженный подушками и валиками для опоры, и устроил у меня на коленях недавно купленный барабан. Своими умелыми руками он направлял мои с палочками, обучая меня самым основам.

Истон подливал шампанское без остановки, и в какой-то момент мой урок закончился сам собой, и я окончательно потеряла чувство ритма. Когда мы прикончили вторую бутылку, он появился в своей чрезмерно оживленной версии, моей любимой. К моменту, когда была откупорена третья бутылка, мы уже обменивались спутанными словами и поцелуями, допивая шампанское на крыше нашей виллы. Не чувствуя ни боли, ни границ, сплетенные в одно целое на большом шезлонге, мы смотрели на звезды и строили самые ближайшие планы на наше будущее.

Истон загорелся идеей продлить медовый месяц и отправиться куда-нибудь подальше, в место поэкзотичнее, и мы взахлеб обсуждали это, словно единственным пределом для нас было небо над головой — перебирая варианты, где и когда.

Спустя какое-то время я отключилась, а очнулась уже в объятиях мужа, болтаясь у него на руках, пока он нес меня в кровать. Ночью мы одновременно пошевелились и потянулись друг к другу в темноте. Будто тела знали о нашей потребности раньше, чем включилось сознание. А когда оно всё-таки включилось, мы столкнулись в движении, руки скользили по телам, языки сплетались, и мы занимались любовью, пока рассвет не прокрался в комнату.

Мысленный снимок — Истон надо мной, залитый холодным голубым утренним светом, вспыхивает в голове как раз в тот момент, когда откуда-то из глубины виллы он зовет меня проснуться. Я стону в ответ и пытаюсь сесть, а голова буквально раскалывается.

Именно приглушенный звук голоса Джоэла приводит меня в чувство, почти одновременно с тем, как хлопает дверь. За этим следуют ругательства Истона, и он стремительно возвращается в нашу спальню.

— Что происходит? — стону я, пока глухие удары напоминаний о количестве выпитого шампанского продолжают терзать мою голову.

— Детка, одевайся, — приказывает Истон; тревога в его голосе заставляет меня насторожиться.

— Что случилось? Что сказал Джоэл?

Я потуже затягиваю пояс выданного на курорте махрового халата, подхожу к чемодану и выуживаю последнюю чистую пару трусиков. Надеваю их и оборачиваюсь. Истон уже натягивает джинсы, и вместе с этим на меня наваливается реальность сегодняшнего дня, шага, которого мы давно боялись.

Сегодня днем мы должны вылететь из Седоны разными рейсами, чтобы объясниться с родителями. В ночь нашей свадьбы мы понимали, что свидетельства о браке становятся публичными сразу после регистрации, и потому умоляли служителя тянуть до последнего, надеясь выиграть хоть немного времени.

Осознавая угрозу внешнего мира и помимо выключенных телефонов, Истон велел Джоэлу не сообщать нам новости, если информация всплывет. Мы оба рассчитывали на крошечный шанс успеть связаться с родителями прежде, чем попадем в заголовки.

— Истон, скажи мне. Насколько всё плохо? Что сказал Джоэл?

Он поспешно натягивает футболку, на лице — чистый ужас. В ту же секунду за дверью раздается крик.

— Он здесь.

Вопрос кто именно отпадает сам собой, когда в ответ на голос Джоэла раздается голос моего отца — громкий, перекрывающий всё. В тот же миг вся кровь отливает от лица, а наш медовый пузырь лопается.

— О Боже, — я прижимаю ладонь ко рту в ужасе; происходящее мгновенно приводит меня в полное сознание.

— Блядь, — бормочет Истон. — Как он нас нашел?

— Он опытный журналист и очень изобретательный. Но если он знает, значит, мы уже попали в новости, и…

— Мои родители тоже в курсе, — заканчивает Истон, и в его голосе звучит ядовитая злость, адресованная очевидному виновнику. — Этот ублюдок… Я знал, что он не станет тянуть с нашим свидетельством.

— Нас могли спалить еще на концерте, — говорю я, почти уверенная, что кто-то мог увидеть или заснять наш слишком откровенный поцелуй за кулисами сцены. Любой, у кого оказалось бы такое видео, получил бы за него весьма солидный гонорар.

Слезы паники подступают к глазам, когда я представляю, как отец воочию сталкивается со своим худшим кошмаром. Я оглядываю разгромленную комнату, понимая, что остальная часть виллы выглядит так же. Мы отказались от уборки, чтобы сохранить наш кокон любви, и теперь состояние нашего временного убежища говорит само за себя. Отмахнувшись от бесполезной попытки навести порядок, я бросаюсь к зеркалу во всю стену.

Лихорадочно проводя пальцами по взъерошенным после ночи секса волосам, я замечаю несколько безошибочных засосов на шее и груди. Я плотнее стягиваю халат, и в этот момент голос Джоэла становится отчетливее по ту сторону входной двери.

— Сэр, пожалуйста, успокойтесь.

— Откройте эту чертову дверь! Натали! — голос отца срывается на крик, превращая мою панику в полноценный приступ.

Только не отключайся.

Даже представляя гнев, с которым нам обоим предстояло столкнуться сегодня, я ни разу не думала, что это произойдет вот так. Взгляд Истона, встретившийся с моим, говорит о том, что и он тоже. Я надеялась поговорить с отцом наедине, дома, без присутствия Истона. Паника накрывает меня и парализует, пока Джоэл и мой отец спорят за дверью, и их голоса становятся всё более агрессивными. Я снова поворачиваюсь к зеркалу, продолжая отчаянно приводить себя в порядок.

— Красавица, посмотри на меня, — ровным, спокойным голосом говорит Истон, стоя в нескольких шагах. Я поднимаю взгляд и ловлю его отражение. — Нет. Посмотри на меня.

Я перевожу взгляд на него, и не нахожу в нем ни следа страха. В ответ твердо киваю. Мы молча обмениваемся подтверждением нашего выбора — жить по эту сторону стекла. Теперь это наша реальность. Мы сделали ее такой сами.

Собранные, с четкой позицией, Истон направляется к двери, а я иду за ним, отставая на несколько шагов. Когда Истон открывает дверь, я тут же встречаю взгляд отца — его глаза, пылая яростью, скользят по фигуре Истона через плечо Джоэла. Лицо искажено неподдельной злостью.

Джоэл стоит в проеме, как живой щит — стеной между Истоном и отцом, пока они впервые смотрят друг на друга. Всё меняется в тот миг, когда отец замечает меня.

— Папа… — хриплю я, ощущая, как удар боли и гнева в его взгляде сбивает дыхание. Плечи Джоэла напрягаются, готовясь к худшему.

— Джоэл, пропусти его, — говорит Истон, распахивая дверь шире, приглашая моего отца войти.

— Истон, — возражает Джоэл, но Истон качает головой, обрывая его.

— Пропусти его, — повторяет он жестче.

Джоэл с опаской оглядывается на него, но всё же уступает.

— Я буду за дверью.

Истон кивает, и Джоэл отступает в сторону. Хмурый взгляд отца снова впивается в Истона, прежде чем он широким шагом входит в комнату и замирает. Его ледяной взгляд останавливается на кровати за моим плечом, а затем он окидывает виллу целиком. Я вижу то же, что и он: пустые бутылки из-под шампанского повсюду, одежду, брошенную в спешке ровно там, где мы ее оставили, торопясь раздеться. Стол и кухонный остров завалены подносами из-под рум-сервиса.

Отец останавливается между гостиной и столовой, грудь тяжело вздымается, будто он пытается взять себя в руки, и его взгляд уходит к раздвижным стеклянным дверям, ведущим на патио. Его первые слова, выдавленные сквозь стиснутые зубы, обращены ко мне:

— Пожалуйста, надень хоть какую-нибудь гребаную одежду.

Его язвительный приказ словно обжигает каждый сантиметр моей открытой кожи, пока он стоит ко мне спиной. Я срываюсь с места, бегу в спальню, натягиваю шорты и футболку и мчусь обратно в гостиную. По дороге я бросаю взгляд на Истона. Он стоит в нескольких шагах от меня, лицо словно высечено из камня, поза напряженная и закрытая. Он уже настороже.

И всё же я знаю: он изо всех сил сдерживает свой характер, пытаясь говорить с отцом разумно. И это дает мне крошечный, но настоящий луч надежды.

Самая длинная минута в моей жизни тянется, прежде чем отец наконец поворачивается и впивается взглядом в Истона.

— Кто, блядь, так поступает? Какой уважающий себя мужчина вообще на это способен?

— Папа, я виновата в этом не меньше, — начинаю я, но Истон опережает меня.

— Вашего одобрения всё равно не было бы, — ровно говорит он. — Этого не изменить. Но я уважаю вас, сэр. За то, как вы ее воспитали, за ее внутренний стержень и за то, какой невероятной женщиной она стала. Но, несмотря на это, правда в том, что мы оба знаем: вы не хотите знать меня.

— Ты знал, — отрезает он обвиняюще. — Вы оба знали. И всё равно сделали это. Осознанно.

— Папа, — снова пытаюсь привлечь его внимание.

Он резко поворачивается ко мне, и в его лице я вижу то, чего никогда не думала увидеть, направленного на себя, — отвращение.

— Сколько? — хрипло выдавливает он. — Сколько, блядь, это продолжается?

— Четыре месяца, — признаюсь я дрожащим голосом.

— Как?

— Архивы, — говорю я. — Я искала старые материалы для юбилейного выпуска и наткнулась на письма между тобой и Стеллой. И тогда я…

Он делает шаг ко мне, склоняя голову набок.

— Ты что?

— Я знаю, что это было неправильно, но я… слишком увлеклась вашей с ней историей любви, и я… — как вообще сейчас это объяснить? В его нынешнем состоянии нет ни капли готовности меня понять, но я всё равно продолжаю, пока мой худший кошмар разворачивается прямо у меня на глазах. — Я не хотела спрашивать тебя об этом, потому что знала, чем всё закончилось… тебе тогда было больно.

Я замечаю, как он вздрагивает, словно каждое слово моего признания бьет его физически.

— Ты никогда не рассказывал мне о своих отношениях с ней… Я… я связалась с Истоном…

— И завела гребаную интрижку с единственным человеком на земле, с которым я бы тебе это категорически запретил?!

— Это было далеко не гребаной интрижкой, — резко возражает Истон. — И никогда ею не было. В этом-то и была проблема.

Лицо отца искажается от возмущения, когда он поворачивается к Истону.

— Ты сейчас идешь по чертовски тонкому льду, — предупреждает он смертельно спокойным тоном.

— Понимаю, вы в бешенстве, но, пожалуйста, не надо со мной так разговаривать, — сквозь зубы отвечает Истон. — Я стараюсь.

— Папа, я виновата не меньше. Даже больше, чем он.

Напряжение волной прокатывается по комнате, и я буквально чувствую, как Истон сдерживает гнев, прежде чем заговорить.

— Хотя бы дайте нам возможность объясниться. Я не жду вашего понимания.

— И не смей ожидать моего чертова принятия! — взрывается отец, переворачивая стоящий рядом поднос. Тот с грохотом падает на пол. Посуда разлетается осколками, вода растекается струйками, смешивая мои розовые розы со стеклом.

Никогда в жизни я не видела, чтобы отец срывался физически, не так. Тревога сжимает грудь, когда он пригвождает меня взглядом.

— Я не приму этого, Натали! — Его глаза мечутся к Истону и обратно ко мне. — Поэтому ты вышла за него?

— Нет, — отвечаю я, находя опору в правде. — Всё наоборот. В ту ночь, когда я вышла за него, это был первый и единственный раз с момента нашего знакомства, когда я позволила себе быть с ним, не думая о тебе ни секунды. Я вышла за него, потому что он меня понимает. Потому что рядом с ним я счастлива. Потому что я люблю его каждой клеткой своего тела. Каждую минуту, что мы были вместе до этих выходных, мысли о тебе — о том, что ты почувствуешь, — удерживали…

— Но они тебя не остановили! — взрывается отец. — Ты вообще понимаешь, о чем меня просишь?

— Папа, я пыталась. Я правда пыталась, но мы с Истоном… мы, — я качаю головой, горячие слезы наполняют глаза, картинка расплывается. — Я знаю, ты знаешь, каково это…

— Даже не смей! — взрывается отец, и я инстинктивно отшатываюсь.

— Пожалуйста, перестаньте кричать на мою жену, — резко вмешивается Истон, ноздри раздуваются, голос становится опасно низким. — Вы ее пугаете.

— Твоя жена, — цедит отец и тут же стремительно двигается к нему, вся его поза — угроза. — Твоя жена!

— Папа! — в ужасе кричу я, когда Истон приподнимает подбородок, взгляд темнеет, тело напрягается. В этот миг я почти не узнаю собственного отца, до того момента, как он замирает в нескольких шагах. Его руки сжаты в кулаки, и сквозь хаос прорезает смертельно спокойное предупреждение:

— Сделаешь еще один шаг в сторону моего сына, Батлер, и я, блядь, тебя уничтожу.

Комнату мгновенно наполняет опасное, густое напряжение. Мы втроем одновременно оборачиваемся к входной двери виллы, и все взгляды устремляются на Рида Крауна.