Nothing’s Gonna Hurt You Baby

Натали

На вершине одного из горных хребтов, через которые мы только что проехали, мы останавливаемся. Выходим из машины, разминаем ноги и идем к смотровой площадке за невысокой кирпичной оградой, примерно по пояс.

— Ого… Истон. Вау, — говорю я, оглядываясь по сторонам. — Жаль, у нас нет камеры.

— У меня есть телефон, — предлагает он и тянется к карману.

— Никаких телефонов, — сразу отвечаю я.

Мы на мгновение настороженно смотрим друг на друга. Потом он тихо выдыхает:

— К черту.

В итоге он включает телефон. Через пару секунд его лицо расплывается в улыбке, и он поворачивает экран ко мне.

— Связи нет.

— Слава богу, — с облегчением выдыхаю я. Нас пронесло: пуля в этой рулетке не выстрелила.

Он оставляет телефон включенным ровно настолько, чтобы сделать селфи. В кадре — наши одинаковые улыбки; за ними он умудряется захватить сплошную полосу древесных крон внизу, в долине, и немного окружающих скал. Потом делает еще несколько снимков панорамы, выключает телефон и берет меня за руку.

По дороге обратно к машине я останавливаюсь у группы ремесленных столиков, мимо которых мы прошли ранее. Подхожу к первому и осторожно задерживаюсь, разглядывая женщину за прилавком, ищу в ее лице хоть малейший намек на узнавание рок-звезды, стоящего рядом. Она приветливо улыбается, и в ее ответном взгляде нет ничего настораживающего, когда я снимаю с боковой стойки белый ловец снов.

— Какая красота, — говорю я и, обернувшись, поднимаю его, показывая Истону, который рассматривает соседний столик. — Милый, берем?

Истон тут же кивает и в ответ поднимает барабан ручной работы размером с тарелку; сверху на нем свисают темные деревянные палочки.

— И это тоже тебе. Для следующего урока.

— Да, пожалуйста.

Довольный, он достает кошелек и расплачивается с каждым продавцом — обеими пожилыми женщинами индейского происхождения.

Я подхожу к нему, обнимаю за талию и прижимаюсь губами к мягкому хлопку его футболки, вдыхая знакомый запах.

— Я тебе потом верну, — шепчу я. — Думала, мы просто прокатимся, поэтому оставила сумку на вилле.

В этот момент одна из женщин за прилавком подает голос:

— Вы в медовом месяце?

— Да, — отвечаем мы одновременно, слишком радостно и с явным желанием поделиться этим с любым, кто спросит.

Когда покупки упакованы, мы идем дальше вдоль столиков, выбирая новые сокровища. В итоге у каждого из нас появляется по серебряному кольцу из ложки с бирюзовым камнем. За следующим столом я нахожу вырезанную вручную деревянную рождественскую игрушку: внутри — крошечный ловец снов. Я сразу понимаю, что должна взять ее тоже.

К моменту, когда мы уходим, руки Истона уже заняты пакетами с местными, единственными в своем роде вещами, каждая куплена у другого мастера. Когда мы возвращаемся к парковке, нам машут вслед, тепло прощаются и поздравляют. Это ощущение не отпускает до самого кабриолета. Я вдыхаю этот день полной грудью, а Истон убирает наши пакеты в багажник.

Улыбаясь, я смотрю на него, но ответной улыбки не получаю.

— Что?

— Вернешь мне? — Истон смотрит на меня через салон кабриолета. Я рада, что на нем очки, и мне не видно его выражения целиком.

— Я пока не знаю, как у нас будет с деньгами. И вообще, я могу сама покупать себе всякую фигню, — пожимаю плечами. Его челюсть дергается. — Ладно, — сдаюсь я, забираясь на пассажирское сиденье и пристегиваясь еще до того, как он успевает мне это сказать. — Пусть будет так. Считай это моим свадебным подарком.

Я поворачиваюсь к нему, пока он садится за руль.

— А вот твой нам еще предстоит придумать. И он должен быть хорошим. Особенным. Единственным в своем роде.

Знаменитые последние слова.

***

Свадебный подарок Истона оказался подарком, который мне было немного труднее вынести, в буквальном смысле.

— Осторожно, детка, — сквозь зубы выдыхает Истон; по напряжению в его голосе слышно, как он старается войти медленно. Я тихо всхлипываю от дискомфорта.

За последние несколько часов мы прошли путь от эмоциональной, наполненной чувствами близости до откровенно грязного, экспериментального секса. Я отдала ему свое тело так же безоговорочно, как доверие, сердце и будущее — поэтому сейчас стою на четвереньках, на мягком полотенце, которое он расстелил на большом пуфе в нашей ванной, сплошь уставленной зеркалами.

Истон возвышается позади меня, ослепительно обнаженный. Наши взгляды встречаются в отражении; в поле зрения — его сводящий с ума член, когда он продвигается еще на дюйм. Увидев, как я морщусь, он отстраняется.

— Не останавливайся, — протестую я.

— Не думаю, что смог бы, даже если бы захотел, — бормочет он и проводит ладонями по моим ягодицам.

Затем он крепко берет меня за бедра, притягивает к себе и наклоняется, проводя языком по моей обнаженной плоти. Между бедер у меня еще чувствуется влажное послевкусие последнего оргазма; Истон ласкает меня сзади, собирая эту влагу пальцами, а потом вводит один из них туда, где раньше никто не был.

В ту секунду, когда я призналась, что никогда не заходила за эту сексуальную границу, я увидела, как в его глазах вспыхнули фейерверки, и сразу поняла, что будет входить в мой свадебный подарок. Прежде чем он успел это озвучить, я вырвалась из его объятий и пустилась бежать по вилле, а он бросился в погоню, пока я визжала, как банши.

Он поймал меня и наказал — долгими, бесконечными минутами проводя языком между моих бедер. В ответ я сдалась, поднимая белый флаг всё выше с каждым оргазмом.

С тех пор как мы вернулись на виллу, его выносливость ни разу не дала сбой. Его член твердел каждые несколько минут, и я наслаждалась каждой, в самом буквальном смысле, чертовой секундой.

Сейчас он стоит позади меня — мужчина, которым я безнадежно и окончательно одержима. Его темно-оливковая кожа, подсвеченная солнцем, покрыта легкой испариной; взгляд тяжелеет, веки опускаются, пока он осторожно исследует меня.

— Лучше? — тихо спрашивает он, добавляя еще один палец и медленно двигая ими внутри, пока движения не становятся легче.

Мои глаза наполовину закрываются, губы приоткрываются, когда чуждое ощущение неожиданно становится приятным. Хищное желание в его затуманенном взгляде подстегивает меня, пока я смотрю на наше отражение, пьяная от похоти. В зеркале вспыхивает нефритово-янтарный огонь, когда он снова занимает исходную позицию.

За последние несколько часов он методично присваивал себе каждый сексуальный «первый раз», который я ему назвала; этот — его последняя граница.

— Подайся навстречу, детка, — хрипло приказывает он, и я повинуюсь, когда он входит.

Боль вспыхивает внутри так резко, что ноги на секунду слабеют.

— Смотри на меня, Красавица, — приказывает он. — Смотри, как я беру твою задницу.

Я смотрю и впитываю удовольствие на его лице, не желая лишать его этого, как, впрочем, и чего бы то ни было еще. Его пресс блестит от пота, взгляд с каждой секундой темнеет. Он удерживает мой взгляд, сжимает мои бедра и продвигается глубже, окончательно присваивая меня себе. Даже когда он шепчет слова поддержки, я почти физически ощущаю слово «моя» в его глазах.

— Почти, — сквозь зубы выдыхает он. — Черт, ты такая чертовски узкая.

— Истон, — всхлипываю я; дрожь в голосе выдает меня с головой. — Сделай это. Сейчас. Пожалуйста, — умоляю я, когда дискомфорт становится почти невыносимым.

Он входит полностью, и я выгибаюсь, на мгновение ослепленная болью, пока он бормочет:

— Господи Иисусе…

Его взгляд лихорадочно мечется по моему лицу.

— Ты в порядке?

— Ни хрена, — хриплю я, — но не останавливайся.

— Точно?

— Истон, — снова срывается у меня, боль перекрывает любые приятные ощущения.

Он направляет мою руку между ног, затем перехватывает один палец и проводит им вдоль клитора. Результат ошеломляет и удовольствие вспыхивает мгновенно.

— Вот здесь, — говорит он. — Твоя сладкая точка.

Очевидно.

— Не останавливайся, — приказывает он, и я киваю, упираясь одной рукой, а другой лаская себя. Боль немного отступает, когда он наклоняется и скользит языком по моей спине, дразня. — Так чертовски сладко. Готова?

— Нет, — задыхаюсь я.

— Тебе нужно расслабиться.

Я прищуриваюсь.

— Хочешь на минутку поменяться позами, муж, чтобы я прочитала тебе ту же лекцию? Уверена, в инструкции об этом ни слова не было.

Он смеется.

— Детка, мы можем остановиться, — тяжело дыша, говорит он. Но удовольствие от его едва заметных движений быстро стирает весь юмор. — Давай остановимся, — шепчет он, обхватывая ладонью мою спину, пока я протестую.

— Даже не думай! Мы это делаем. Просто… сделай так, чтобы было лучше.

Лицо у него напряженное, ноздри раздуваются — я знаю, он сдерживается, пока медленно выходит и снова входит. Когда ему удается сделать еще несколько движений, не вызывая у меня ответного всхлипа, я понемногу расслабляюсь. И в ту же секунду его толчки становятся увереннее, он находит ритм, и похоть буквально сочится из него, пока он смотрит, как я ласкаю себя.

— Лучше? — сквозь зубы выдыхает он, проводя ладонью по моим ягодицам.

— Д-да-а-а, — шиплю я, еще немного расслабляясь, когда чуждое ощущение начинает накрывать меня уже куда более приятной волной.

Он ускоряется, не сводя с меня глаз, отслеживая каждое движение; его губы размыкается.

— П-п-п-приятно? — спрашиваю я, начиная подстраиваться под медленно нарастающий ритм вместе с ним. Самое тяжелое уже позади.

— Охуенно приятно, детка, я так тебя люблю, — хрипло выдыхает он, голос бархатный. — Ты чертовски красивая. Мне тебя мало.

— Тогда возьми еще, — приказываю я и подаюсь назад, встречая его толчки.

Это движение еще сильнее разжигает возбуждение, его голод растет, взгляд вспыхивает огнем мгновенно.

— Черт, Натали… не надо… я сейчас, блядь, взорвусь.

Но я продолжаю и в ответ вырываю у него стон, какого раньше никогда не слышала. Он подстегивает меня; я начинаю ласкать себя быстрее и с каждым толчком всё сильнее подаюсь назад, навстречу ему.

Он замедляет наш темп ровно настолько, чтобы ввести внутрь толстые пальцы и провести ими вдоль моих стенок. Ощущения накрывают меня мгновенно, будто он одновременно нажимает все мои кнопки. Еще несколько точных движений, и тело отзывается мощной разрядкой.

Удовольствие разрывает меня, как цунами. Я запрокидываю голову и кричу его имя. Он срывается на поток ругательств, кусает губу, сжимает мои бедра и начинает вбиваться в меня, продлевая мой оргазм, прежде чем сам не выдерживает и с хрипом выкрикивает:

— Блядь! Блядь!

Я продолжаю дрожать, сходя с ума от разрядки, пока поток между моих ног заливает бедра. Истон валится вперед вместе со мной.

Удовольствие постепенно сходит на нет, и дискомфорт снова дает о себе знать, когда он осторожно выходит из меня, мягко обводя пальцами мою задницу, прежде чем рухнуть на спину на пуфе. Он смотрит на меня, грудь ходит ходуном, и тянет меня к себе, укладывая верхнюю часть моего тела на себя, целуя так, словно я воздух, без которого он не может дышать.

Отстранившись, он дарит мне дьявольскую улыбку.

— Это было охрененно, детка.

Я киваю, незаметно проводя рукой по бедру и чувствуя обильную влагу, прежде чем осторожно вытереть ладонь о полотенце подо мной.

— Включишь душ? — прошу я.

Истон кивает, целует меня в губы и, поворачиваясь, дарит мне потрясающий вид на свою голую задницу.

Последние тридцать часов стали самыми счастливыми в моей жизни. Особенно последние несколько. Чувствуя себя грязной и одновременно опьяненной блаженством, этим нескончаемым подъемом, который, кажется, подпитывает нас обоих, я украдкой вытираюсь между ног, пока он настраивает температуру воды. Не в силах перестать думать о том, что только что произошло, я всё-таки спрашиваю:

— Откуда ты знаешь все эти места на моем теле?

Он бросает на меня ухмылку через плечо, пока из душа поднимается пар, а темные волосы падают ему на лоб. Я делаю мысленный снимок.

— Я сделал это своей целью. А теперь это моя работа.

— Печально, но о некоторых из этих мест я и сама не знала, — говорю я и слегка кусаю его за плечо.

Мы и раньше были смелыми, но наш медовый месяц стал самым грязным приключением в нашей жизни.

Так и должно быть.

Как и Истон, я отказываюсь позволить, чему бы то ни было — людям, обстоятельствам или даже мыслям — отнять у нас счастье первого дня брака. С тех пор как мы договорились выключить телефоны еще до приезда сюда, мы просто не замечаем катастрофу, которая ждет нас за дверью. Но чем дольше мы откладываем этот разговор и прячемся в нашем коконе, тем сильнее нарастает тревога. У этого спокойствия есть срок, и, увы, он истекает уже завтра. Мне нужен хоть какой-то план, чтобы чувствовать себя в безопасности. И всё же я не хочу поднимать эту тему прямо сейчас. Я хочу растянуть каждую секунду этого момента, на который мы имеем право, как молодожены.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, заходя в душ и притягивая меня под струи воды.

Тело ватное, как желе. Всё, на что меня хватает, — кивнуть, уступая накатившей усталости. Пара секунд под водой, и в голове снова прокручивается наш последний эпизод. Я отворачиваюсь, пока он вполголоса осыпает комплиментами свою «грязную маленькую жену».

Когда он замечает румянец, оттеняющий послевкусие моего удовольствия, его лицо сразу становится серьезным. Он приподнимает мой подбородок.

— Это было слишком?

— Да, Истон. Слишком. У тебя не член. У тебя в штанах амазонская водяная змея.

— Серьезно? — спрашивает он, сдерживая улыбку ровно секунду, прежде чем она всё-таки прорывается.

Я выдавливаю на один из роскошных спонжей, которые ощущаются на коже как ангельские крылья, немного мыла с ароматом жасмина и закатываю глаза.

— Было больно, но великолепно, и ты это прекрасно знаешь, так что перестань так ухмыляться.

Я медлю, прежде чем провести губкой по его груди, и тревожно бросаю взгляд на полотенце. Слишком поздно: он хмурит брови и прослеживает мой взгляд, мгновенно улавливая заминку. Этот мужчина не врал, когда сказал, что выучил меня наизусть. Он слишком наблюдательный и скрыть от него что-то почти невозможно. И это одновременно благословение и проклятие.

— Что? Тебе больнее, чем ты показываешь?

— Нет… не в этом дело.

— Ну тогда, — он ныряет под воду и выпускает мощную струю воды мне на грудь. — Выкладывай.

— Очень мило.

— Натали, — предупреждает он, — что такое?

— У меня был секс до тебя, — начинаю я. — И неплохой секс.

— Да ну, блядь, серьезно? — стонет он. — С этого ты решила начать?

— Дай договорить. У меня было несколько партнеров.

Его ноздри раздуваются, челюсть дергается.

— Тут нечего ревновать.

— Это мне решать.

Я закатываю глаза.

— Я не могу с тобой разговаривать, когда ты включаешь пещерного мужика.

— Тогда, может, пропустишь историю про свое сексуальное прошлое и перейдешь к сути?

— Забудь, — отмахиваюсь я, разворачиваясь и ныряя под струи воды.

Он тут же разворачивает меня обратно, прижимает к стене душа и упирается ладонями в плитку по обе стороны от моей головы. Проводит носом вдоль моего.

— Прости. Я посажу ревнивого мудака на поводок. Говори, что ты хотела сказать, Красавица.

— Ну… по моему опыту, я никогда… — я опускаю взгляд ниже пояса, потом резко поднимаю глаза. — Ну, ты понял…

Он хмурится в замешательстве, а потом на его губах медленно начинает расползаться улыбка.

— Ты имеешь в виду…

— Даже не смей это произносить! — я зажимаю ему рот ладонью, но он полностью меня игнорирует; ответ глухо упирается мне в руку.

— Женская…. эяку…ляция.

— Я сказала — не произноси! — повторяю я, пока он смеется и убирает мою ладонь.

— Порносленг — сквиртинг, — он снова заливается смехом, а я раздраженно качаю головой.

— Это отвратительно.

— В тот момент так не казалось, — задумчиво бросает он, явно наслаждаясь моим смущением.

— Просто забудь. Этого разговора не было, — окончательно краснея, я пытаюсь вырваться из его пристального плена, но он подается вперед, удерживая меня на месте. — Это нечестно, — бурчу я, не в силах сдвинуться. — У тебя и мышц больше, и рост, и… сантиметры.

Его губы расплываются в еще более широкой ухмылке.

— Ты сама напросилась. И, должен признать, мое эго очень благодарно за такой подарок.

— Ты идиот.

— Ай, — смеется он. — Это что, наша первая супружеская ссора?

— Ты ведешь себя отвратительно, а я… ладно, неважно.

Когда он замечает мое разочарование, улыбка на его лице меркнет.

— Прости, детка. Не позволяй этому тебя пугать. У некоторых женщин так бывает при очень сильном оргазме, и в этом нет ничего постыдного. Честно? Я считаю это чертовски горячим и уже не могу дождаться, когда сделаю это снова, — говорит он, прижимая меня к стене, пока я смотрю куда угодно, только не на него.

— Я не разделяю твоего восторга, — сухо отвечаю я.

— Но разделяла, — дразнит он. — И еще как. Ты пела оперу.

Лицо вспыхивает. Он подается ближе, вынуждая меня поднять взгляд.

— Даже не думай прятаться от меня.

Я смотрю на Истона в огромном душе, полностью расслабленного и моего, и у меня перехватывает дыхание.

— Ты можешь говорить со мной о чем угодно, Красавица. Абсолютно о чем угодно. Никогда не стесняйся говорить со мной. Мы теперь одно целое. Хорошо?

Я опускаю подбородок.

— Хорошо.

— Недостаточно, — тихо говорит он. — Посмотри на меня и услышь. — Его бархатный голос обволакивает меня так же, как и он сам; мягкими пальцами он удерживает мой подбородок. — Никогда не прячься от меня. Мы настолько близки, насколько вообще могут быть близки двое.

Вглядываясь в его лицо, я вижу в его глазах только уверенность, и его слова словно питают мою душу.

— Понимаешь?

Я обвиваю пальцами его шею и притягиваю ближе.

— Мы одно целое, — повторяю я, наслаждаясь тем, как это звучит. — Я и раньше была одна: единственный ребенок, одиночка большую часть взрослой жизни. Но это «одно» — совсем другое. И намного лучше.

— Да? — он одаривает меня красивой полуулыбкой, кладя ладонь мне на живот. — Может, однажды нас станет двое. Или трое?

Я киваю.

— Однажды. Да. Я тоже этого хочу.

Всё в нем мгновенно меняется, когда мы на секунду прикасаемся к будущему — нашему будущему. Его глаза загораются, и он смотрит на меня с тихим, почти благоговейным вниманием.

— Сейчас для нас лучшее время. Только мы вдвоем. И мы можем проживать такие дни столько, сколько сами решим, — он поднимает наши переплетенные руки, ладонь к ладони, соединяя их, и целует мое обручальное кольцо. — Я хочу еще очень много таких дней с тобой.

— Я тоже.

Он кивает. Приняв, по меньшей мере, решения на тысячу дней вперед, он начинает мыть меня с тихой, бережной заботой, проводя шелковистой губкой по каждому сантиметру моего тела. Его взгляд следует за движениями собственных рук, и, как бы ни хотелось мне ответить тем же, сейчас я слишком вымотана.

Оказавшись у моих ног, он поднимает на меня взгляд, мягко проводя губкой между бедер. Я вздрагиваю, и его глаза тут же смягчаются.

— Нам придется взять паузу, — говорит он с почти траурной интонацией.

Я уже собираюсь возразить, но он качает головой, утыкается носом мне в шею и шепчет:

— Мы сказали «да» — значит на всю оставшуюся жизнь. У нас есть время.

И даже пока он это говорит, я чувствую, как в нас обоих поднимается отчаянное желание удержать эту реальность рядом с его яростной потребностью защитить нас. Я цепляюсь за него, пока он продолжает мыть меня, а затем принимается за себя.

Именно в тот момент, когда он бросает на меня взгляд, его лицо мрачнеет.

— Не надо, детка. Пожалуйста, не надо. Стоит тебе начать думать в эту сторону… — он качает головой. — Мы должны быть и оставаться едиными в этом, хорошо? Мы не можем извиняться за то, что любим друг друга. Иначе мы дадим другим право нас осуждать.

— Да, — киваю я. — Ты прав.

Он одаривает меня еще одной захватывающей улыбкой; под ровными струями воды его длинные мокрые ресницы слипаются.

— Сегодня думай только о нас. И не позволяй страху или сомнениям украсть у нас ни секунды, — говорит он.

— Хорошо. Прости.

— Со мной ты в безопасности… — он ловит мою руку, сжимает кончики пальцев и прижимает их к моему виску. — Здесь, — хрипло выдыхает он, затем кладет мою ладонь себе на грудь. — Здесь… — ведет ее ниже, по мускулистой груди и животу, и накрывает свой член. — И уж точно здесь.

Я не могу сдержать улыбку, обхватываю его уже твердеющий член и делаю несколько движений.

— Даже не начинай, — бурчит он. — Тебе нужно отдохнуть.

— Мне нужен ты.

— Я уже твой, Красавица.

— Правда? — выдыхаю я, пьяная от любви, вымотанная, переполненная блаженством и всё равно жаждущая большего.

— Реально во всех, блядь, смыслах, — твердо отвечает он.

— Когда ты понял, что любишь меня? — спрашиваю я.

— Я понял, что между нами что-то происходит, уже в первый час знакомства.

— Я тоже.

— Девушка, с которой я познакомился в баре, была совсем не той самоуверенной стервой, что мелькнула у меня в телефоне.

Я приподнимаю бровь.

— Это тоже была я.

— Да, но она так и не появилась, — он обхватывает ладонью мою щеку. — А вместо нее пришла вот эта версия. Та, что искала то же самое, что и я.

— Что именно?

— Такую любовь, которая бросает вызов здравому смыслу, перекрывает любую логику и не подается контролю.

— У нас она есть.

— Есть. И самое лучшее — мне не пришлось хотеть быть тем самым мужчиной для тебя. Я уже им был.

— То есть ты хочешь сказать, что это судьба?

— Может, немного, — признает он, убирая мокрые пряди с моего лица, — и всё остальное, что притягивает двух людей друг к другу.

Я не могу сдержать улыбку.

— Осторожно. Ты начинаешь говорить, как твоя суеверная мама.

— Я, может, и не особо в это верю, но мне в ней это нравится. И кое-что я от нее унаследовал.

— Например?

— Иногда я становлюсь иррациональным из-за эмоций. Моя мама такая же, была такой всю жизнь. Вместо того чтобы пытаться себя переделать, она нашла человека, который принимает и любит ее именно за это. И благодаря этому она расцвела.

Он выдыхает, берет шампунь и выдавливает его на ладонь, проводя по волосам. Потом я перехватываю инициативу, впиваясь ногтями в его кожу головы.

— А что ты унаследовал от отца?

— Характер, — признается он. — И именно с этим сложнее всего.

— Ты его боишься?

— Обычно — нет. Но мой отец боится. Он думает, что я могу сделать что-то, чего потом не смогу исправить.

Он смотрит на меня.

— А если честно… когда дело касается тебя, я боюсь и сам.

Он останавливает мои руки.

— Я бы никогда не причинил…

— Господи, Истон, даже не заканчивай, — я подаюсь ближе, добиваясь, чтобы он точно меня услышал, пока смывает шампунь. — Безусловно, — напоминаю я. — Я люблю тебя всего, — шепчу я на вдохе, — я правда, правда, черт возьми, люблю тебя и буду любить, что бы ни случилось. Я справлюсь с твоим плохим настроением, — смеюсь я. — Я познакомилась с тобой, когда ты был не в духе.

— Отлично, — тихо говорит он. — Потому что ты обещала мне.

Я прикусываю губу.

— Тогда не позволяй тому, что я сейчас скажу, испортить тебе настроение, ладно?

Он тяжело вздыхает.

— Говори.

— Я девочка с планом, ты это знаешь. Поэтому, когда мы завтра выйдем за эту дверь и после того, как столкнемся с теми последствиями, которые нас ждут, — что дальше? Ну… куда мы пойдем?

— Зависит от…

— От чего?

— От того, чего хочешь ты.

Он запрокидывает голову, смывая кондиционер, но не отводит от меня взгляд.

— Ты же понимаешь, что, когда мы отсюда уедем, наступит реальность.

— Я и есть, блядь, реальность, — бросает он. — Мы только что поженились.

— Я знаю, — огрызаюсь в ответ. — Но ты, черт возьми, рок-звезда, а я журналистка. И мы даже не живем в одном штате.

Он выключает воду, поворачиваясь ко мне спиной, и я обхватываю его за плечи, когда он резко выдыхает.

— Я собирался поговорить с тобой обо всем этом завтра утром.

— Не злись. Я просто хочу всё понять и разложить по полочкам.

— Я знаю. И я не злюсь, — легко уступает он, беря полотенце и бросая на меня взгляд. — Скажи, чего ты хочешь, и будем отталкиваться от этого.

— Газета — это наследие, которое я хочу сохранить. Я не могу просто взять и бросить ее.

— Это действительно то, чего ты хочешь?

— Да. Папа всегда давал мне возможность пойти своим путем, но мне нравится в ней всё.

— Тогда так и будет, — спокойно говорит он. — Я не жду, что ты будешь мотаться со мной по всему миру, Натали. Нам будет непросто, когда придется быть порознь, но я вырос в этой среде и с самого начала знал, чего делать не стоит. Поэтому я позаботился о том, чтобы не подписывать контракт с лейблом и владеть своей музыкой самому — и распространять ее самому. Я никогда не буду чьей-то гребаной собачкой на поводке, и это дает мне свободу, которой у многих просто нет. Я всё так выстроил сам: гастролирую, когда хочу, и делаю паузы, когда хочу. А значит, я привязан только к тем датам тура, которые устанавливаю сам.

— Хорошо.

Он оборачивает полотенце вокруг талии, а мое забирает из моих рук и начинает мягко промакивать мою кожу. Я наслаждаюсь его вниманием; он наклоняется, и я обхватываю его за плечи, когда он поднимает на меня взгляд.

— Твои мечты не будут и не должны отходить на второй план по сравнению с моими. Я хочу быть тем мужчиной, который стоит рядом с тобой или за твоей спиной, когда тебе это нужно. Я буду рядом в те моменты, когда это действительно важно для тебя.

— Ты ведь уже всё это обдумал, да?

— Да. Много раз. И, если честно, мне абсолютно всё равно, где жить, если, возвращаясь домой, я знаю, что там моя жена.

— Ты бы переехал в Техас?

Он резко оборачивается.

— Ты. Моя. Жена.

— Я знаю, но…

— Нет, не знаешь. Теперь нет ничего важнее тебя. Даже моя карьера. Всё, что мне нужно, — делать музыку. Я вырос сыном рок-звезды. Мне не обязательно жить этой жизнью, чтобы реализовать себя. Мне просто нужно писать и играть музыку. Более того, я хочу обратного. Я не хочу тосковать по дому в дороге. Я не хочу проводить месяцы без тебя. Даже недели. Даже, блядь, одну неделю. Вот чего я не хочу.

— Ты серьезно?

— Да, — отвечает он. — И я ничем не жертвую, просто меняя почтовый индекс, Натали.

— Хорошо, — тихо говорю я.

— Хорошо, — он проводит костяшками пальцев по моей щеке и медленно целует меня в губы. — Я выполню свои обязательства по этому туру, а дальше мы разберемся, что делать.

Он шлепает меня полотенцем по заднице.

— Я знаю, ты считаешь, что я странно отношусь к деньгам. Но я владею мастер-записями и сам пишу песни, а значит каждый раз, когда они продаются или звучат в эфире, большая часть денег идет мне. Я всё так выстроил сам. И с тем, как пошел альбом, мы можем позволить себе больше одного дома.

Я закручиваю полотенце вокруг волос.

— Это было бы… невероятно.

— Мы можем иметь жилье в Сиэтле — рядом с моими родителями, и построить дом в Техасе — рядом с твоими. Да где угодно, черт возьми.

— Где угодно, — повторяю я.

— Главное, чтобы мы были вместе.

— Согласна. Но я зарабатываю сама и буду вкладываться. Я не нахлебница.

— Ладно, — пожимает он плечами. — Видишь, не так уж и невозможно.

— Ты делаешь всё таким простым, — я кладу ладонь ему на плечо, когда он поворачивается ко мне. — Просто пообещай: если хоть что-то из этого станет для тебя неприемлемым, ты скажешь.

Он приподнимает бровь.

— Мы вообще знакомы? Ты же заноза в заднице. У нас точно будет о чем ругаться.

— А ты — просто образец воскресного пикника.

— Это будет эпично, — ухмыляется он.

— Не могу поверить, что ты с нетерпением ждешь ссор. Вот уж странный тип.

— Только хорошие ссоры. Те, которые заканчиваются тем, что ты кончаешь. Я не просил тебя жить, думая только о краткосрочной перспективе. Теперь у нас есть план, — он целует кончик моего носа. — Полегчало?

— В данный момент ты — причина самой что ни на есть буквальной боли у меня в заднице.

В его глазах вспыхивает порочный огонек.

— Но тебе понравилось. Ты так втянулась, тебя было не остановить! — он нарочно искажает голос, и я шлепаю его по груди.

— Это будет… юбилейным событием, — фыркаю я.

Он одаривает меня ослепительной улыбкой.

— Это мы еще посмотрим.

Образы нашего ближайшего будущего и последствий, с которыми нам предстоит столкнуться, норовят прорваться сквозь наш пузырь счастья. И хотя мне отчаянно хочется в нем остаться, следующий вопрос всё равно срывается с губ.

— Мы ведем себя как молодые, безрассудные и наивные?

Он на секунду прикусывает губу.

— Может, чуть-чуть. Но мы молодые, влюбленные и, черт возьми, счастливые. Значит, оно того стоит, да?

— Более чем.

— Отлично. А теперь прекращаем этот взрослый режим. Пора собираться на ужин.

Я бросаю взгляд на часы. Он подходит к моему чемодану, достает единственное фиолетовое белье, которое я взяла с собой, и бросает его мне.

— И в каком это ресторане в полночь обслуживают гостей в нижнем белье?

Я надеваю его, пока он натягивает боксеры, а потом манит меня пальцем. Я следую за ним к двери, и он распахивает ее.

По ту сторону стоит сервировочный столик. В большом ведерке со льдом несколько охлажденных бутылок шампанского. В центре расположены два больших блюда под клошами. Вокруг разложены ассорти из шоколада и сладостей, рядом стоит крошечная вазочка с нежно-розовыми розами. По соседству — шесть тонких не зажженных свечей в хрустальных подсвечниках.

— Невероятно. Я же была с тобой каждую секунду. Как ты это сделал? — меня переполняет восторг.

Истон ухмыляется, подхватывает столик и подкатывает его к огромному обеденному столу на двенадцать персон в нашей вилле. Мы быстро расставляем всё по местам; я зажигаю свечи и приглушаю свет, пока он усаживается во главе стола и протягивает мне руку. Я беру ее, и он усаживает меня к себе на колени, после чего снимает оба клоша, открывая несколько дымящихся крабовых ног и растопленное масло.

— Ты до чертиков предсказуем, Истон, — говорю я, и в голосе отчетливо звучит искренняя благодарность.

Ухмыляясь, он убирает мои мокрые волосы и целует меня в затылок.

— Никаких разговоров о завтрашнем дне. Это время праздника, так что сегодня — никакой взрослой жизни, договорились?

— Договорились, — легко соглашаюсь я.

Свет свечей играет на его профиле, пока он раскручивает проволочную уздечку на бутылке шампанского и открывает ее. Пена стекает по стеклу, и он привычным движением смахивает ее, прежде чем щедро разлить напиток по двум бокалам.

— Отлично, — говорит он. — Потому что сегодня мы ужинаем как Крауны.