Runaway Train

Натали

Часы тикают. Эта мысль бьется в голове снова и снова, пока я пытаюсь собраться и убедить себя, что поступок, на который я собираюсь решиться, хоть как-то можно оправдать.

Похоже, в профессии журналиста-расследователя без холодного расчета не обойтись. Ни один начинающий репортер, хоть чего-то стоящий, не станет делать вид, будто в первые годы можно обойтись без манипуляций — и без крепких яиц, — если хочешь пролезть туда, куда тебя вежливо не пускают.

Факт остается фактом: пока ты не сделал себе имя, на тебя вряд ли вообще обратят внимание, разве что сам объект материала представляет реальный интерес. Медиа — это мир, где жрут друг друга. Так было всегда. И, к сожалению, с учетом всё более безжалостного темпа новостей — когда полноценную историю нужно выдать за считаные часы, прежде чем тебя опередят, — похоже, так будет и дальше.

Рози уверена: никто больше не в курсе той ниточки, на которую она вышла с Истоном. А значит, у меня есть редкое преимущество — короткое временное окно, которым я сейчас располагаю.

Обычно Рози нажала бы «опубликовать» по такому заголовку уже через пару часов. Но сейчас она тянет из-за уверенности в своем источнике и, возможно, из-за легкой одержимости темой и желания довести материал до идеала. А это дает мне время.

Обратная сторона? То же самое время позволяет мне развернуть с самой собой настоящую моральную войну. И именно в этой точке я сейчас и нахожусь.

До сегодняшнего дня я гордилась тем, что не превращаюсь в собаку, пожирающую своих же. Наоборот, всегда стремилась быть полной противоположностью. Каждую историю, которую я писала до сих пор, я словно ставила под собственной печатью честности и ни разу от нее не отступала. Если я сделаю это, если начну играть с ситуацией из одного лишь любопытства, возможно, больше не смогу спать так же спокойно, как раньше.

Готова ли я действительно переступить черту, которую отказывалась переходить каждый день своей короткой карьеры, ради ответов, которые сейчас ничем мне не помогут? Я не обхожу Рози, и это не моя история. Так какой вред в том, чтобы просто чуть-чуть покопаться? Хотя бы краем глаза заглянуть на другую сторону?

— Просто, блядь, сделай это, — одергиваю я себя.

Не отрывая взгляда от последнего снимка Истона, который Рози показала за ланчем, я краем глаза наблюдаю за отцом за рабочим столом.

Помимо откровенной враждебности к медиа, всё остальное в Истоне Крауне остается загадкой. В сети о нем так мало сведений, что это кажется почти абсурдным, особенно в наше время. По-настоящему поражает, что о нем лишь крохи информации, и больше ничего.

Рози права. Вся группа сделала всё возможное, чтобы защитить личности и частную жизнь своих детей, и теперь, когда те выросли, они, похоже, сознательно продолжают держать эту линию. Вполне вероятно, что на протяжении многих лет они нанимали кого-то или целые команды, чтобы помогать с этим. И, судя по результату, деньги были потрачены не зря.

Еще больше поражает то, что вся семья «Сержантов», похоже, окружена непроницаемым кругом доверенных людей — тех, кто не слил их прессе. До сих пор. А это, надо признать, редкость из редкостей. Рози никогда не раскрывает источник, если тот настаивает на анонимности, и не станет делать этого и впредь. Так что, если мне захочется узнать, кто именно стоит за ее информацией, разбираться придется самой.

Но в этом не заключается моя цель.

А какова твоя цель, Натали?

Ответ вырисовывается так же отчетливо, как та самая черта, появившаяся вчера, — потребность знать, вшитая в мою психику.

Не часть истории. Всю ее целиком.

Потребность, которая сидит во мне с детства, вросшая прямо в кости.

Всё, что я сейчас точно знаю, особенно после того, как прочла еще несколько писем между Стеллой и папой, меня всё сильнее тянет к другой стороне этой истории. Борясь с собой, я решаю установить правила. Новые. Провести черту, которую нельзя переступать. Подойти к огню достаточно близко, чтобы увидеть, из чего он состоит, и при этом не обжечься.

Я остановлюсь в любой момент, если это потребуется, ради отца. Уже одного вторжения в его личную переписку достаточно. Что бы ни случилось дальше, весь удар я возьму на себя, лишь бы его не задело.

Вглядываясь в фотографию и собирая в себе решимость, я понимаю одно: сейчас в Истоне Крауне очевидно лишь то, что он чертовски хорош собой. Но в его злом, напряженном взгляде чувствуется глубина. Его откровенная неприязнь к прессе слегка удивляет, учитывая, что его мать считается одной из ведущих музыкальных журналисток мира. И в то же время это совсем не удивительно. Быть ребенком знаменитости — двух знаменитостей — вряд ли было просто.

Разглядывая этот неожиданный побочный результат разбитого сердца моего отца, я начинаю ясно понимать несколько вещей.

Во-первых, с Истоном придется действовать крайне осторожно. Он, без сомнений, прекрасно знает, как обращаться с прессой, и чаще всего выбирает для этого откровенную враждебность.

Во-вторых, он, скорее всего, относится к одной из двух категорий. Либо избалованный светский отпрыск знаменитостей, либо человек, не по годам взрослый, и потому самодовольно уверенный в себе. Судя по выражению его лица, я ставлю на второе.

Сделав глубокий вдох, я собираюсь с духом и набираю номер. Мое время стремительно заканчивается, у меня всего четыре с половиной дня, чтобы провернуть это. И к тому же сделать всё придется полностью вне поля зрения родителей. Вина накрывает снова, и я сбрасываю звонок еще до первого гудка, раздраженно выдыхая.

Папа скрывал от меня факты. Значит, я могу позволить себе сыграть в неведение. Но стоит мне оступиться, и я причиню ему боль. Это чертовски обманчиво, но, благодаря Рози, у меня в любом случае есть прикрытие. Собрав уверенность, я набираю номер снова и готовлюсь к неизбежной реакции. Прижав телефон к уху, откидываюсь в кресле у себя в кабинете и закидываю ноги на стол — в дорогих туфлях Choo, которые мама подарила мне на выпускной.

— Алло?

— Привет, Истон, я…

Связь обрывается.

Я коротко фыркаю, уже понимая: он решил, что я очередная фанатка, каким-то образом раздобывшая его личный номер. Решив идти ва-банк, я быстро набираю текст, делаю скрин начала наброска статьи и отправляю его вместе с сообщением.

Я: Я не группи. Можешь перезвонить.

Через три минуты телефон начинает вибрировать у меня в руке, и я не могу сдержать победную усмешку. Не сказав ни слова, Истон только что подтвердил: источник Рози — настоящий.

— Давай попробуем еще раз, ладно? Привет, Истон.

— Кто ты, блядь, такая?

— Если дашь мне возможность сказать…

— Хватит нести чушь. Откуда у тебя эта информация?

— Это моя работа.

— Гребаная пресса. — Он говорит тихо, но в голосе сквозит сдержанное отвращение, будто он из последних сил держит себя в руках. — Я не буду с тобой разговаривать, пока ты, мать твою, не скажешь, кто такая.

— Меня зовут Натали Херст. Я работаю в Austin Speak.

Меня встречает очередная многозначительная тишина, и она лишь подтверждает: он знает, что его мать когда-то работала здесь. В этот момент я цепляюсь за надежду, что ему может быть известно нечто, способное помочь мне заполнить пробел и понять, почему всё это столько лет держалось в тайне. Интуиция подсказывает довериться чутью и тут же по линии вновь льется новая порция яда.

— Какого хрена тебе надо?

— Мой отец и твоя мать когда-то встречались. Я не знала, известно ли тебе об этом…

— Если это какой-то трюк, чтобы добраться до моих родителей…

— Если бы мне нужна была аудитория твоей матери, поверь, я без труда добралась бы до нее. Слушай, буду честной, раз уж прямота, похоже, твой язык, я тоже на нем говорю. Меня интересуешь ты и твой дебютный альбом. И да, если говорить начистоту, я правда восхищаюсь работами твоей матери и «Сержантов». Но сейчас я хочу эксклюзив с тобой, до релиза.

— У тебя нет никаких оснований…

— Ты уже подтвердил, что это правда, просто перезвонив мне. — Я иду до конца. — Мы можем даже сделать отдельный материал с тобой и твоим отцом, о его участии в продюсировании.

В трубке снова повисает тишина. Плотная. Давящая.

— Это, блядь, не публичная информация.

— Послушай, я понимаю, что ты не хочешь, чтобы это всплыло, но это всё равно произойдет, и моя работа выудить детали. Помощь со стороны твоего отца, впрочем, не особо тянет на новость, такую поддержку от него и так можно было бы ожидать. Если ты так категоричен, мы можем этот момент вообще не трогать. В любом случае мы напишем о том, что ты выпускаешь дебютный альбом, раз уж ты сам этого делать не собираешься. И, по-моему, будет справедливо дать тебе слово, особенно когда речь идет о причинах, по которым…

— Это шантаж.

— Сомневаюсь. Скорее возможность высказать свою точку зрения в печати.

— Это, блядь, самый настоящий шантаж — вынуждать меня давать интервью.

— Называй как хочешь.

— Скажи мне вот что: каким образом эксклюзив в сраной местной газете вообще поможет продвижению моего альбома?

— Во-первых, карьера твоей матери началась именно здесь — и этой газете сейчас тридцать лет, так что немного уважения не помешало бы. Во-вторых, она давно перестала быть просто «местной» и работает на национальную аудиторию, так что твой аргумент, мягко говоря, не выдерживает проверки. Я предполагаю, что ты молчишь, потому что не хочешь помощи прессы, но…

— Похоже, у меня, блядь, больше нет выбора, да?

— Именно. Это выйдет в печать с твоим комментарием или без него, так что в твоих же интересах сказать свое слово. И, кстати, у нас с тобой одна цель. Ты не хочешь, чтобы участие твоего отца всплыло, и я тоже этого не хочу. Поэтому, если ты не скажешь об этом ни слова своим родителям, я вообще уберу из материала любое упоминание о его продюсерской роли.

— Довольно смешно, учитывая, что твое гребаное имя будет стоять под статьей.

— Это моя проблема, и я разберусь с ней позже. Но вот мое предложение. И оно действует ровно одну минуту.

Вот где становится по-настоящему опасно. Если Истон откажется — всё закончится. А если папа что-то заподозрит, мне придется признаться: я проверяла факты для Рози. Уже после того, как наткнулась на письма. Ему это не понравится. Но ложь будет мягче, куда мягче, чем правда.

Я смотрю на него поверх монитора, на секунду ненавидя себя за этот обман, и всё равно иду ва-банк.

— Истон, я правда не хочу…

Его усталый, смирившийся выдох обрывает меня прежде, чем я успеваю добавить хоть что-то успокаивающее.

— Как скоро ты сможешь быть в Сиэтле?

— Завтра подойдет?

— Не жди, блядь, теплого приема.

Моя победная улыбка меркнет, уступая место тяжелому комку в животе.

— И в мыслях не было. Я напишу, как только при…

Связь обрывается, и я откидываюсь в кресле, перебирая и мысленно отмечая галочками все способы, которыми что-то может пойти катастрофически не так.

Если отец поймет, что я использую репутацию его газеты или его прошлые отношения со Стеллой, чтобы выбить интервью под ложным предлогом, он вполне может меня уволить. И это, не говоря уже о том, какой удар это нанесет нашим отношениям. Единственное прикрытие, которое у меня есть, — Рози. И ею оно и останется. Мое же преимущество в разговоре с Истоном в том, что об этом знаю только я.

Но стоит ли оно того?

Истон, скорее всего, знает о прошлом наших родителей не больше моего. Та тяжелая пауза, повисшая в трубке, когда я упомянула газету, подсказывает лишь одно: он знает достаточно, чтобы, возможно, привести меня к недостающему фрагменту. Вот только хочу ли я заходить так далеко ради этого?

Почему я просто не могу оставить всё как есть?

Раздраженная вопросами, на которые, возможно, уже давно есть ответы, я совершаю непростительное. То, чего делать не должна.

Я снова открываю письма.

И начинаю читать.

***

— Объясни мне еще раз, — говорит папа, протягивая мне деревянную миску с маминым паста-салатом, пока она щедро выкладывает на мою тарелку чесночный техасский тост.

Сегодня мама накрыла стол моими любимыми блюдами, на большом дубовом столе на патио за домом. Терраса выходит на бескрайний, идеально ухоженный газон. Хотя я съехала еще на втором курсе Техасского университета, ужинать с ними приезжаю дважды в неделю.

Мой взгляд скользит мимо заботливых родителей, которые то и дело подкладывают мне еду, и останавливается на конюшне. Мы никогда не забываем выгуливать лошадей. Папа чаще всего от этого отлынивает, зато мы с мамой по-настоящему связаны всем, что касается верховой езды. Осматривая владения, я чувствую, как накатывает тёплая волна ностальгии.

В детстве всегда казалось, что мне повезло. Вокруг было пространство — огромное, открытое, такое, где воображение легко находило себе место. Оно долго было моей единственной компанией, пока в моей жизни не появились Холли и Дэймон — друзья с пеленок и на всю жизнь, люди, которые стали частью нашей семьи.

Родители в это время работали без продыху, выстраивая общий бизнес и общее будущее. Цена была высокой, но их близкие друзья восполнили то, чего они не могли дать мне сами, ощущение братьев и сестер, постоянства, дома.

Мама родилась с наследством — медиа-компанией, доставшейся ей от родителей. Папа же строил всё с нуля: Austin Speak, первые годы, бессонные ночи, пост главного редактора в двадцать шесть. Когда они поженились, эти две истории сошлись, превратившись в силу, с которой пришлось считаться. И даже имея ресурсы, папа всегда сознательно держал газету в рамках — компактной, живой, своей. Как я и сказала Истону, со временем этого всё равно оказалось достаточно, чтобы издание вышло на национальный уровень.

— Земля вызывает Натали, — с легкой усмешкой говорит мама, возвращая меня к реальности и к ним обоим.

— Я уеду всего на три, максимум четыре дня, — повторяю я, переводя внимание с одного на другого. Вина и тупая боль в груди сплетаются, окончательно отбивая аппетит, и я бездумно вожу вилкой по тарелке. Я зашла уже слишком далеко, поэтому решаю выложить еще пару заранее отрепетированных отговорок.

— Я все дедлайны закрыла, — докладываю папе, пока он внимательно меня разглядывает, — и, если честно, мне просто нужен небольшой отдых. Думаю, устрою себе короткое путешествие на машине.

— Холли не может поехать с тобой? — спрашивает мама, пока я делаю глоток пива и качаю головой.

— Нет, у нее скоро экзамены.

Правда. Но я даже не спрашивала. Это секрет, который я собираюсь унести с собой в могилу. Как бы мы с Холли ни были близки, она ни за что не поймет, зачем я еду. По правде говоря, я и сама до конца этого не понимаю.

— Одна, — повторяет папа, и в его голосе сталкиваются подозрение и тревога.

— Журналисты постоянно так делают, — одергиваю я.

— По работе, — тянет он, ясно давая понять, что не верит ни единому слову. — Это как-то связано с нашим вчерашним разговором?

— С каким разговором? — настораживается мама, переводя взгляд с него на меня.

Черт.

— Думаю, наша дочь с кем-то встречается, — предполагает папа.

Слава богу.

— Нет, — резко возражаю я, что, к сожалению, делает меня только более подозрительной. — Просто сейчас я на шаг впереди по всем делам в редакции и хочу немного побыть наедине с собой. С выпуска я вообще ни разу не брала выходных, — указываю я.

— Это правда, — подтверждает мама.

— Я уже отбираю материалы для тридцатилетнего юбилейного выпуска, — поворачиваюсь к папе, пока он обдумывает мои слова.

— Ну, звучишь уверенно.

— Это у меня наследственное. — Эта реплика вызывает у него ослепительную улыбку. — К тому же я читаю Speak с пяти лет. Одна только память уже помогла мне выбрать большую часть статей для акцента, а до печати у нас еще месяцы.

— Что-то всё равно не так, — вмешивается мама, поддерживая папины подозрения, и я окончательно смиряюсь с мыслью, что актерская карьера мне не светит. Завтра, когда я столкнусь с Истоном лицом к лицу, придется играть куда лучше, иначе мне конец.

— Всё так. Я просто немного выгорела. Мне нужно… что-то. — Накладывая себе еще пасты, чтобы занять руки, я позволяю прорваться легкому, наигранному раздражению. — Не вижу в этом ничего плохого.

— Ладно, детка, если тебе это действительно нужно, — уступает папа, и они с мамой обмениваются этим своим жутким молчаливым взглядом, после чего вдвоем решают оставить тему.

Учитывая, что после последних писем, которые я жадно проглотила перед выездом, эмоции у меня скачут как бешеные, я решаю, что справляюсь неплохо, по крайней мере внешне. Потому что внутри меня всю трясет. Через несколько часов мне предстоит сесть на ночной рейс и улететь на другой конец страны, и я с облегчением понимаю: они не слишком допытывались куда я еду, в основном их волновало почему. Благодарная за то, что оплачиваю счет по своей AmEx[7] сама, я перевожу взгляд на папу, открывающего бутылку пива, и еще раз убеждаюсь: он никогда не узнает. Даже если мне действительно достанется первое и единственное интервью с Истоном Крауном — то самое, которое без сомнений взвинтит тираж, — я не использую из него ни слова. Только так я смогу потом жить с этим, после всего этого обмана.

С тяжелым чувством в груди я допиваю пиво и перевожу взгляд с одного родителя на другого — как раз вовремя, чтобы поймать их очередной заговорщический обмен взглядами. Пусть они по-прежнему разговаривают без слов, в их глазах ясно читается гордость, когда они снова смотрят на меня.

— Что? — закатываю я глаза. — Это, между прочим, жутковато, когда вы так делаете.

— Что? — переспрашивает папа, и его улыбка становится шире.

— Разговариваете, не открывая рта.

Папа бросает на маму самодовольный взгляд.

— Когда живешь с кем-то почти четверть века или просто с тем самым человеком, — это приходит само собой. Поверь мне.

Моих родителей всегда считали той самой идеальной парой среди друзей, хотя им самим до этого нет дела. Мама была права, говоря, что я знаю детали их знакомства: медиа-конференция в Чикаго. По ее версии, она взглянула на папу и тут же потеряла остатки разума, которыми ее наделил Господь.

Мама до сих пор шутливо называет его своим самым долгим романом на одну ночь.

Папа же называет ее той, кто никогда не ускользнет от него.

К сожалению, теперь я понимаю, что он имеет в виду, и больше не нахожу в этом романтики.

После стремительного романа они поженились, не дотянув и года с момента знакомства, и ни один из них не оглядывался назад.

Или всё-таки оглядывался?

В моей жизни был всего один период, когда я всерьез боялась, что родители могут развестись. Мне было семь. Тогда мама увезла меня на неделю к бабушке с дедушкой. Когда мы вернулись домой, я сразу почувствовала, что-то изменилось. Для меня они старались держаться, но прошло еще несколько недель, прежде чем всё действительно наладилось. А потом словно что-то встало на место и с тех пор у них всё было хорошо.

Я никогда особенно не задумывалась об этом.

До сих пор.

— И где же ты сегодня летаешь мыслями, дочь моя? — спрашивает мама с улыбкой, бросая на папу выразительный взгляд.

Он в ответ лишь пожимает плечом, открывает еще одну бутылку пива и тянется вниз, чтобы почесать за ушами нашего древнего бассет-хаунда Спарки. Заставив себя вернуться в момент, я внимательно разглядываю их обоих.

— Кто сделал первый шаг? — спрашиваю я, приподнимая свою бутылку и осознавая, что сознательно открываю опасную тему.

Они оба с улыбкой указывают бутылками друг на друга, словно это какая-то их личная шутка.

— Серьезно, — настаиваю я. — Кто начал?

Внутри я почти молюсь, чтобы это был папа. И к моему разочарованию, он направляет горлышко бутылки в сторону мамы.

— Черта с два, Батлер. Я пыталась смыться от тебя как можно быстрее, — огрызается она, театрально закатывая глаза. — Самодовольный, заносчивый, — загибает она пальцы, прежде чем повернуться ко мне. — Твой отец был тем еще мудаком.

— Мы не особо друг другу нравились, — добавляет папа, — поначалу. Но, черт возьми, то, что я увидел на той вечеринке, мне понравилось.

— Пока я его не отшила, — усмехается мама, ставя пустую бутылку на стол и отбирая у него его, чтобы сделать глоток.

— Мы бодались неделями, пока я наконец не заставил ее замолчать, — продолжает папа.

Мама улыбается ему в ответ.

— Не самый плохой способ заткнуться.

— Давайте без лишних подробностей, — напоминаю я им обоим сквозь натянутую улыбку.

— Скажем так, Нейту не очень нравилось, когда ему приходилось мне подчиняться.

Моя улыбка становится по-настоящему искренней, когда я перевожу взгляд с одного на другую.

— Значит, пап, ты не знал, что она станет твоей новой начальницей, когда вы познакомились на той вечеринке?

— Когда он ко мне подкатывал на той вечеринке, — тут же поправляет мама. — А на следующий день получил от ворот поворот и был эффектно поставлен на место своей новоиспеченной начальницей.

— Ты знала? — спрашиваю я у мамы.

— Еще как. Как только он представился. Так что я просто дала ему возможность продолжать свою игру.

— Давай проясним, — вставляет папа, забирая бутылку. — Ты никогда не была моей начальницей. Просто в тот момент ты держала меня за яйца, потому что рекламная компания, которую ты купила, финансировала контрольный пакет моей газеты.

— Как ни крути, ты тогда вел себя как полный придурок, — мама закатывает глаза. — Да, детка. Прости, но твой отец был свиньей.

— Чушь собачья, — ухмыляется он. — Мне просто нравилось, как ты заводишься. Особенно в том красном платье, которое ты надела всего два раза за две недели, потому что заметила, как у меня глаза неприлично съезжали вниз каждый раз, когда ты в нем появлялась.

— Так это было от ненависти к любви? — спрашиваю я, глядя на них обоих.

— Не сразу, — мягко отвечает мама. — Я только что выкарабкалась из тяжелых отношений с бывшим, а твой отец пережил ровно то же самое незадолго до нашей встречи.

Резко переводя взгляд с одного на другую, я изо всех сил пытаюсь выцепить в их лицах хоть намек на горечь, затаенную печаль или обиду, особенно в глазах отца. К счастью, не нахожу ничего.

Успокойся, Натали. Будь довольна.

Отмени поездку и живи дальше.

— Значит, вы друг друга терпеть не могли… а потом?

— А потом — могли, — отвечает мама, и их с папой взгляды встречаются в насыщенной, многозначительной паузе.

— Кто сдался первым?

— Детка, ты сегодня на редкость любопытна, — мама хмурится, разрывая зрительный контакт с папой. — С чего вдруг такой интерес?

— Вы как раз подходили к сексуальной части, да? — увожу я разговор, прикрывая лоб ладонью.

— Ну, непорочно ты точно не была зачата, — сухо отрезает папа.

— Да ну нахер, — бурчу я, и мама тут же сужает глаза. Она терпеть не может, когда я матерюсь, но закрывает на это глаза, потому что самый грязный язык в доме у отца. Не то чтобы мне в детстве самой не доставалось: и мыла я наелась, и под домашний арест попадала за гормональные всплески на ПМС. Причем от обоих.

— А когда ты понял, пап? — спрашиваю я. — Что это была мама?

Он склоняет голову, внимательно разглядывая маму, а она без тени смущения смотрит ему в ответ. Ответ уже давно живет у нее в груди. Она его знает. И единственная, кто остается в неведении, — это я. Папа сжимает мамину левую руку, и крупный бриллиант вспыхивает в свете свечи, горящей в центре стола, пока он медленно проводит большим пальцем по тыльной стороне ее ладони.

— Я не могу дождаться, когда ты поймешь это сама, — тихо говорит папа, а потом поворачивается ко мне; его голубые глаза светятся чем-то очень теплым. — Потому что это одна из лучших вещей в жизни.

— Ты не скажешь мне?

— Нет, — отвечает мама, окончательно растворяясь в этом мгновении вместе с отцом.

Они по-прежнему любят друг друга — это очевидно. Они любили друг друга всю мою жизнь. Так почему же меня так тянет копаться в прошлом отца?

Хватит, Натали. Будь довольна.

Но я не могу. Не после того, как прожила первый год папиных старых отношений, строчка за строчкой, пока мамин зов к ужину не оторвал меня от стола. Всю дорогу до дома моего детства я ехала молча, оглушенная этим осознанием. Всё было ясно, как божий день. Мой отец мог быть безумно влюблен в Стеллу Эмерсон, и Стелла отвечала ему тем же. Всё черным по белому.

И всё же я уже зашла слишком далеко.

На этом всё должно закончиться.

Когда-нибудь я наберусь смелости и спрошу. Но не сейчас. Сейчас мне нужно это отпустить. Если я откажусь от своего наполовину безумного плана прямо сейчас, возможно, карма всё-таки будет ко мне благосклонна, хотя бы за то, что я предупредила Истона: его секрет вот-вот всплывет. По крайней мере, теперь у него будет время подготовиться к медийному дерьмошторму, который неминуемо его накроет. Я просто напишу ему сообщение и отменю всё, заверив, что сдержу слово и не впутаю Рида, этого должно хватить, чтобы купить его молчание.

И как раз в тот момент, когда я тянусь к телефону, чтобы написать ему и вернуть билет, экран загорается входящим сообщением… от Истона.

ИК: 415 Cedar Street @ 3

Вина обрушивается на меня, пока родители начинают убирать со стола, задерживая взгляды друг на друге чуть дольше обычного и без сомнений, под впечатлением воспоминаний, которые я из них вытащила своими вопросами. С тарелками в руках папа останавливается за маминой спиной, когда она открывает раздвижную дверь. Он наклоняется и целует ее в плечо, и выражение его глаз в тот момент, когда он отстраняется, явно не предназначено для моих глаз. С неприятным чувством в груди я отвожу взгляд к техасскому солнцу, которое как раз ныряет за горизонт, окрашивая небо в темно-красный цвет.

Какого хрена ты творишь, Натали?

Стоит этому вопросу зацепиться в голове, как телефон снова загорается и высвечивается уведомление о рейсе, который отправляется в Вашингтон через несколько часов. И я больше не уверена, что сяду на этот самолет.