Bette Davis Eyes

Истон

Устроившись в последней кабинке у стены — той самой, что тянется вдоль бара, я мечу взглядом между окнами: от своего пикапа, припаркованного в нескольких местах справа от входа, к людям, снующим по пешеходному переходу. Неподалеку, у входной двери, толпится небольшая компания за парой столиков, ловя редкое тепло послеполуденного солнца.

Перевернув картонную подставку под стакан на столе, я сползаю глубже в продавленное сиденье, злясь на себя за то, что пришел раньше. Надо было заставить ее подождать. Пусть бы понервничала, гадая, появлюсь я вообще или нет. Одно я знаю точно: ни единого, мать его, цитируемого слова она от меня не получит, пока я не пойму, что она из себя представляет.

Я достаточно наслышан о том, что мама называет своей «прошлой жизнью» в Техасе, чтобы допускать: в ее словах о том, что наши родители когда-то встречались, может быть доля правды. Но зачем она вообще это вытащила — загадка. Тем более после того, как ясно дала понять: родителей она хочет оставить за скобками. Если уж на то пошло, эта информация была совершенно лишней и звучала как откровенная бестактность и полное отсутствие вкуса.

Прояви она хоть каплю этого самого такта, я, возможно, не сидел бы сейчас здесь, готовый разорвать ее на части. При всем уважении к профессии моей матери, между жадными до сенсаций масс-медиа и настоящей журналистикой — пропасть. Как и между корректной просьбой и наглым вторжением в чужую личную жизнь. А она пересекла не одну, а с десяток границ уже в первую минуту.

Да, ее отец может владеть Speak, а мать унаследовать медиа-империю, но, судя по всему, взросление среди матерых профессионалов не дало ей ровным счетом нихрена. Готов поспорить, что она только что выпустилась и отчаянно рвется сделать себе имя, добыв заголовки, достойные родительского наследия. Если так — она выбрала самый хреновый способ. Особенно если я — ее первая остановка на пути к великой карьере журналиста.

Злость накатывает снова, пока я прокручиваю в голове список тех, кто мог меня слить. Короткий список. Даже в нем я не вижу ни одного, кому было бы выгодно трепаться о моем альбоме. Но именно ее слова о том, что отец якобы выступает продюсером, выбили меня из колеи по-настоящему.

Едкое раздражение разливается внутри, когда из цифрового джукбокса в углу бара, напротив меня, врубается музыка, вплетаясь в фоновый шум обрывков разговоров и звяканье бокалов.

Каким бы упрямым ни был отец в желании, чтобы я довел дело до конца, он никогда не стал бы жертвовать моей потребностью делать всё по-своему или нашими отношениями ради этого. Оба моих родителя всю мою жизнь пытались защитить меня от жадных до информации масс. А если уж точнее — от хищников, жаждущих крови, вроде Натали Херст. Я уверен, отец не стал бы столько лет прикрывать меня, чтобы потом собственноручно швырнуть в пасть львам. Даже несмотря на наши разногласия по поводу того, как именно я решил действовать.

Этот источник, кем бы он, мать его, ни был, никак не может входить в мой узкий круг подозреваемых. И, черт возьми, единственный способ выяснить, кто это, — вытянуть информацию у нее самой. А значит, на время придется изображать хоть какое-то подобие дружелюбия и держать себя в руках. Запрос, который прямо сейчас кажется мне чертовски непосильным.

Я уже давно не нуждаюсь в родительской защите куда дольше, чем они сами готовы признать. Но вот от своего права защищать меня они так и не отказались. Их вера, особенно мамина, не позволяла мне говорить вслух.

Но ненадолго.

Злость, уже почти доходящая до кипения, бурлит внутри, а я заставляю себя влиться в простой, раскачивающий ритм музыки, отбивая пальцами по стакану с пинтой, будто перехватываю перебор гитарных струн.

Подняв взгляд на пластиковые часы, забрызганные кетчупом и висящие над баром, решаю: опоздает хоть на секунду — не получит ничего. Стрелка переваливает за 2:59, и я начинаю отсчет, мысленно подгоняя время к концу. Считаю до пятнадцати и уже собираюсь встать, когда замечаю ее.

Клубнично-русые волосы хлещут по лицу, ломая картинку, пока она уверенным шагом направляется к бару. Длинные, подтянутые ноги в узких черных джинсах, на ногах простые угги в тон. Всё остальное тонет в слоях ярких футболок, свитера и плотного шарфа, будто она надела на себя половину содержимого чемодана. Распахнув дверь, она заходит внутрь и окидывает бар взглядом. Находит меня сразу, без колебаний, и направляется прямо ко мне. Губы едва заметно приподнимаются в приветствии, а взгляд цепляется за меня окончательно лишь тогда, когда она останавливается у края стола.

И вот тогда она наконец поднимает взгляд полностью, глядя на меня сверху вниз, одновременно начиная разматывать шарф. Полные, глянцевые губы изгибаются в легкой улыбке. Первый удар ее индиговых глаз ощущается так, будто мне в грудь вжимают лом. Сжав стакан с пивом крепче, я откидываюсь в кабинке, окончательно решив: она змея. Красивая змея — но змея.

— Ты уже решил, что я тебе не нравлюсь, — говорит она, и в конце каждого слова едва уловимо проскальзывает техасский протяжный акцент. — И, честно говоря, сейчас я тебя за это не виню.

Она скользит в кабинку напротив, затем подает знак бармену, указывая на мое пиво и поднимая два пальца. Я молчу. Это ее представление, пусть она и выступает.

На мгновение она опускает глаза, затем снова поднимает их и уже без стеснения разглядывает меня.

— Слушай, Истон, — вздыхает она. — Мне жаль. Тот телефонный разговор был… — она качает головой. — Если называть вещи своими именами, это был дерьмовый способ подкатить к тебе и выбить интервью. Хотя, полагаю, ты к такому привык.

В ответ я награждаю ее мёртвым, пустым взглядом.

— Я вообще-то передумала приходить, — говорит она и поднимает голову в сторону бармена, который манит ее взмахом руки, предлагая самой забрать свое гребаное пиво.

Ага, принцесса, это не то место, где тебя будут обслуживать.

Если бы я не знал, что она наследница медиа-империи, решил бы, что передо мной какая-нибудь конкурсная королева. Красивая, достаточно вежливая, очевидно образованная и безупречно правильная в речи, будто в любой момент готова ответить на следующий вопрос орфографического конкурса. В ней нет ничего по-настоящему выдающегося. Ничего, кроме глаз. В них есть глубина, которой я не ожидал. Скорее всего, ум. Но я тут же отмахиваюсь от этой мысли, когда она забирает свое пиво и возвращается, подталкивая ко мне свежий темный эль.

Я отодвигаю стакан обратно, отказываясь, и приподнимаю свой. Она откидывается на спинку, делает внушительный глоток и оглядывается по сторонам, без сомнений, прикидывая, как описать это место парой фраз в своей статье.

— Опиши, — приказываю я.

— Прости?

— Бар опиши, — я подаюсь вперед, упираясь предплечьями в стол. — Как бы ты о нем написала?

— Липкий, — с легким смешком отвечает она, отдирая меню от ладони.

— Да ну нахер, — бросаю я, не веря, что вообще позволил ей здесь сидеть, и уже поднимаюсь. Она хватает меня за руку, удерживая, и я скалюсь в ответ, чувствуя, как плечи каменеют от всплеска злости. Я не должен был соглашаться. Сам факт, что я пришел, дал ей слишком много преимуществ.

— Господи, ладно, — она облизывает блестящую от блеска нижнюю губу. — Темный и затхлый, явно нуждающийся в генеральной уборке, но при этом абсолютно необходимый. Если бы кто-то когда-нибудь составлял список баров как утраченного искусства, этот был бы в числе первых.

— Почему?

— Хотя бы из-за джукбокса, — торопливо добавляет она. — Уже один выбор песен — это ностальгическое путешествие. Я здесь всего две минуты и уже это чувствую. — Она обводит взглядом зал и снова смотрит на меня. — Вот какими раньше были бары. Шоты и пиво. Ничего, что нужно молоть или украшать веточкой травы. Классический дайв-бар в чистом виде…

Она не отводит от меня взгляда, и лом в груди вдавливается еще глубже.

— Черные стены. Потертые, но удивительно удобные кожаные кабинки. Кафельный пол в шахматку. — Она кивает влево и ухмыляется. — Наклейки с лозунгами, налепленные прямо на уровне глаз.

Прочищает горло и говорит громче, почти как на презентации:

— Стоит переступить порог и тебя накрывает симфония неона. Сразу представляешь выбитые зубы и расшатанные челюсти после пропитанных отчаянием барных драк. Одна только атмосфера кричит: «Добро пожаловать всем потерянным. Мы не предлагаем ничего, кроме спирта, чтобы запить свою дезориентацию».

Ненадолго откинувшись назад, я делаю глоток пива и замечаю, как в ее глазах вспыхивает раздражение.

— Ну что, я прошла? — спрашивает она.

Она качает головой; в позе читается усталость, но не от нашей стычки. Я даже десятой части того, что собирался, еще не выдал.

— Да что вообще с тобой такое, Истон? — вырывается у нее. — Ты не можешь быть настолько черствым уже сейчас. Настоящие критики тебя еще даже не взвешивали. Твоя ненависть к медиа — она настоящая? Или это, — она делает жест между нами, — спектакль специально для меня, из-за того, как я ко всему этому подошла?

Я приподнимаю бровь.

— Я понимаю, — продолжает она. — Папарацци наверняка усложнили тебе жизнь, пока ты рос. С родителями-знаменитостями сохранить личное пространство то еще удовольствие. Но ты же сам рисуешь мишень у себя на спине, выпуская дебютный альбом при таком отце. Если ты ненавидишь прессу, интервью и медиа в целом, ты выбрал, черт побери, не ту карьеру.

— Я ее не выбирал, — огрызаюсь я мгновенно.

Она слегка вздрагивает от резкости моего тона, и меня самого на секунду удивляет собственная прямота.

Раздраженный тем, что внушил ей не тот страх, я сдергиваю с головы шапку и провожу пальцами по волосам. Ее фиолетово-синий взгляд на мгновение цепляется за это движение, скользит по моим волосам, затем опускается на грудь, ниже — к пиву в моей руке, и она резко отводит глаза.

— Всё, что я тебе говорю, — не для печати, пока я сам не разрешу. Понятно?

Она медленно кивает, но тут же, наплевав на это, выстреливает вопросом:

— То есть ты хочешь сказать, что это у тебя в крови?

— Я ни хрена не хочу сказать. Это факт. Я вырос в водовороте нот, настроенных мелодией, вылепленных текстами. Одержимость моих родителей музыкой и их любовь к ней — это семя, из которого я вырос. Не было ни одного дня в моей жизни, чтобы я не был вплетен в какую-нибудь мелодию, чужую или свою. Музыка для меня так же необходима, как воздух.

Она и близко не может понять, насколько глубоко это во мне. Но ритм не теряет.

— Ладно. — Она чуть склоняет голову. — Легко далось?

Я мешкаю, на этот вопрос нет простого ответа. С тех пор как вообще был способен что-то делать, я работал над тем, чтобы стать частью этого мира. Просто до конца не понимаю, что во мне от природы, а что заслужил сам, и достаточно ли этого вообще.

— Я играю столько, сколько себя помню, — наконец говорю я. — Так что не уверен. Это, скорее, вопрос к моим родителям.

Я рассматриваю ее пальцы, сомкнутые вокруг стакана. Длинные, тонкие. Взгляд скользит выше — к лицу: светлая кожа с розоватым оттенком, по переносице рассыпано несколько едва заметных веснушек. Вблизи волосы кажутся скорее белыми, чем рыжими, с легким медным отливом. На мгновение я ловлю себя на мысли, как бы она выглядела без всех этих слоев одежды, в которые закуталась.

Очевидно, на сборы у нее ушло всего несколько минут. Тонкий слой макияжа не скрывает бледно-голубые круги под глазами. Либо она не старалась, либо просто слишком устала, чтобы ей было не всё равно. И я сам не понимаю, какого хрена меня это вообще волнует, когда она тут же задает следующий вопрос.

— Так ты бы назвал себя вундеркиндом или всего лишь продуктом своей среды?

Я не успеваю скрыть вспышку удивления в глазах, но тут же гашу ее.

— Это не мне решать.

— Можно послушать?

Я твердо качаю головой.

— Тогда всё усложняется.

— Значит, давай на этом и закончим. Уверен, обратный рейс в Остин сегодня еще найдется.

— Господи, — она делает основательный глоток пива. — Я не затем здесь, чтобы тормозить твой рост.

— Тогда какого хрена ты вообще здесь? — резко бросаю я. — И зачем ты вытащила историю с тем, что наши родители встречались?

Опустив взгляд, она ставит стакан на стол. В этом жесте слишком явственно читается вина, и я отчетливо понимаю: я упускаю что-то важное.

— Мне не стоило этого говорить, — тихо произносит она. — Ты можешь просто забыть, что я это упомянула?

Я молчу.

Мой вопрос всё еще висит между нами, требуя ответа.

Она водит пальцем по краю стакана.

— Я не рассчитываю, что мы на этом можем сблизиться, если ты именно это имеешь в виду.

— Ты любишь быть той, кто задает вопросы, — говорю я без лишних церемоний.

— Люблю. Я сама это выбрала.

— Выбор очевидный. Ты — медиа-принцесса.

Ее глаза сужаются.

— А ты — рок-королевская особа. Нам обоим есть с каким наследием тягаться.

— На этом мы тоже сближаться не будем, — отрезаю я, допивая пиво.

Она подталкивает ко мне стакан, который заказала для меня, словно в знак примирения. Я игнорирую его.

— Так что нужно, чтобы получить от тебя нормальное интервью?

— Я уже здесь.

— Нет, — качает она головой. — Не здесь.

Я решаю быть честным.

— Дружба, которую я не предлагаю. Береги себя, Натали. И если ты напечатаешь хоть слово из того, что я сказал, — я сделаю так, что тебе будет больно.

На этот раз я действительно встаю, с твердым намерением уйти. Потому что к черту всё это: если она выполнит свою угрозу, я разберусь. Как всегда.