Anytime

Натали

С досадой отшвырнув плед, я выключаю телевизор. На экране бегут финальные титры «Драйв» — фильм по сценарию Стеллы о начале и становлении ее карьеры журналиста. Картина, написанная ею больше двадцати лет назад, рассказывает о ее пути, о старте и развитии в профессии. Параллельно в фильм вплетена и история ее мужа, Рида — рок-музыканта, барабанщика группы «Мертвые Сержанты», его собственный путь в группе и хроника того, как «Сержанты» поднимались к пику своей славы.

Любовная линия Стеллы и Рида занимает в фильме значительное место, но моего отца там нет вовсе, а сама газета Austin Speak упомянута лишь вскользь, будто между строк. И всё же одно остается несомненным: Рид и Стелла познакомились примерно тогда же — или совсем рядом по времени, — когда Стелла начала работать в Austin Speak.

На самом деле именно статья Стеллы в Austin Speak о группе «Мертвые Сержанты» привлекла внимание продюсера из Sony, что в итоге и привело к контракту. Ирония в том, что буквально накануне этого поворота судьбы Рид оставил Стеллу, фактически переложив на нее весь груз их едва зарождавшихся отношений, чтобы вернуться домой и содержать своих родителей-алкоголиков. Со стороны он выглядел отчаявшимся, голодающим артистом, готовым отказаться от мечты.

И даже разбив ей сердце, Рид услышал от Стеллы все те же слова: не сдавайся. Она настояла, чтобы он дал ей обещание не бросать музыку. Более того, отправила ему дорогущую ударную установку, которую случайно выиграла, туда, куда он сбежал, лишь бы поддержать его веру в себя. Спустя несколько месяцев после их разрыва тот самый продюсер из Sony пришел на концерт — и «Сержанты», вместе с Ридом, подписали контракт. Почти сразу группа отправилась в тур, и это обернулось годами разлуки между ним и Стеллой. Годами, в которые, как я понимаю теперь, она встречалась с моим отцом.

В финале фильма Стелла и Рид снова находят друг друга, благодаря почти невероятному совпадению в Сиэтле, за полстраны от Остина, где всё началось. Стелла искала дом, как и писала папе в письме, когда совершенно случайно столкнулась с Ридом на дне открытых показов. Он оказался там вместе со своим соло-гитаристом Райем Уилером, который как раз присматривался к тому самому, ставшему впоследствии знаменитым A-frame-дому[5], где история Стеллы и Рида окончательно обрела свою форму.

Вскоре после этого головокружительного, будто предначертанного воссоединения Стелла и Рид обручились, а папа оборвал с ней все связи.

Фильм до предела романтизирует веру Стеллы в судьбу и предназначение, в то, какую роль они играли в ее отношениях с Ридом на протяжении всей истории, не оставляя ни малейшего намека на последствия. На моего отца. На его разбитое сердце.

В поисках большего я хватаю телефон, собираясь открыть Google, и сердце на мгновение пропускает удар, когда взгляд цепляется за крупные цифры на главном экране.

11:11.

На секунду застыв, я смотрю на это время — то самое, которое в фильме упоминается снова и снова, момент, когда суеверная Стелла загадывала желания в пределах этих шестидесяти секунд. Я изо всех сил стараюсь отмахнуться от странной мысли, которая тут же возникает.

А вдруг это знак для меня?

Может… знак поддержки?

— Ты занимаешься херней, Нат. Признай это, — сухо произношу я, отмахиваясь от собственной глупости. На этом этапе я хватаюсь за любые моральные соломинки, лишь бы продолжать свое расследование и одновременно хоть как-то справляться с накрывающим чувством вины.

Выйдя на патио своей квартиры, всего в нескольких кварталах от плотного потока Шестой улицы, я убеждаюсь, что даунтаун Остина по-прежнему живет и дышит: мерцает разноцветными огнями и гудит уличным шумом, доносящимся издалека.

Опустив взгляд, я окидываю свою тихую улицу, с парой выбоин в асфальте и ещё меньшим числом прохожих. И представляю Стеллу тридцать лет назад — почти на три года моложе меня, — шагающую по этим самым улицам. Улицам, по которым она ходила снова и снова, упрямо прокладывая себе дорогу в журналистику.

Подстегиваемая любопытством сильнее, чем когда-либо, я вбиваю в поиск имя Стеллы Эмерсон Краун. Экран тут же заполняется списком изображений и статей, многие из них написаны ею самой. Усевшись на единственный стул, который занимает почти всё пространство моего крошечного балкона, я начинаю разбирать этот поток. За годы она дала немало интервью, особенно за последнее десятилетие, с ростом ее успеха. Но чем глубже я зарываюсь в этот нескончаемый шквал информации, тем сильнее нарастает раздражение: нигде — особенно в ранних материалах — не упоминается мой отец.

Если только Стелла не пограничный социопат, способный солгать, не моргнув, мой отец значил для нее куда больше, чем она позволила миру узнать.

Я это знаю.

И, к сожалению, я понимаю, что, возможно, одна из немногих. От этой мысли во рту становится кисло.

Похоже, последние двадцать пять лет они оба прожили свои жизни порознь, делая вид, что другого не существует.

Но почему?

Это должно быть осознанным. Иначе и быть не может. А если так — значит, она похоронила и историю их отношений. При расставании они, по всему, остались в нормальных, мирных отношениях.

Почему же они вообще разошлись? В фильме Стелла уже была в Сиэтле, когда снова встретилась с Ридом.

И пусть многие фрагменты наконец встают на свои места, я отчетливо понимаю: мне не хватает самых важных. Их слишком много, чтобы испытывать хоть какое-то настоящее удовлетворение, особенно для человека моей профессии.

Она вычеркнула моего отца из сценария, чтобы пощадить его?

Ему было больно?

Смогу ли я это отпустить?

Гулкое «нет» прокатывается по сознанию, пока я пытаюсь смириться с простой истиной: у всех есть прошлые отношения и у моих родителей тоже. Но дело не в самом факте. Дело в той близости, которую я почувствовала, читая их письма. В любви, привязанности, преданности, проступающих между строк. Именно это заставляет меня называть фильм чушью и мерить шагами квартиру до самого рассвета.

***

— У всего есть своя причина, Натали, — бормочу я себе под нос уже в который раз, ставя поднос на шаткий металлический столик на патио небольшого бистро всего в нескольких кварталах от Speak.

— Давненько мы не виделись, — поддевает Рози, наша колумнистка по светской хронике, когда я делаю глоток лимонада, а она усаживается напротив.

Как обычно, она — самый дешевый вариант для ланча: стройная фигура для нее куда важнее голода. На ее тарелке лежит микс зелени и чайная ложка соуса. Корм для кроликов.

— Ну, что нового? Или, правильнее сказать, какие новости? — спрашиваю я, откусывая щедрый кусок сэндвича с брискетом.

— Да ничего, собственно, — отвечает она, окидывая взглядом патио. Привычка, которую она наверняка привезла с собой из Лос-Анджелеса, откуда родом.

Солнце услужливо начинает припекать, и Рози демонстративно промакивает лоб салфеткой. Я улыбаюсь за своим сэндвичем, уже предвкушая продолжение.

— До сих пор не могу поверить, что променяла калифорнийскую погоду вот на это.

Ранняя весна в Техасе — лотерея с погодой, но сегодня вполне комфортно. По крайней мере, для меня. А значит, появился отличный предлог вытащить Рози из офиса, чтобы наш разговор не ушел в чужие уши.

Колонка «What Rosie Knows[6]» — одна из самых обсуждаемых и читаемых в Austin Speak. Благодаря ее связям в индустрии развлечений и медиа, а также таланту выкапывать сплетни о знаменитостях, тираж газеты заметно вырос, стоило ей у нас появиться. У Рози нюх, если не врожденный дар, то нечто близкое: она чует новость раньше всех. Ее почти никогда невозможно опередить.

Еще в колледже я читала ее блог о светской хронике и слушала подкаст с почти религиозным усердием, а потом не раз упоминала ее имя отцу, пытаясь заманить ее в Остин. И когда он наконец решился позвонить и предложить сотрудничество, мы подсластили сделку, пообещав национальное спонсорство ее подкаста через медиа-компанию моей мамы.

Даже с такой приманкой нас обоих чертовски удивило, что она согласилась и променяла калифорнийский климат на палящее техасское солнце, которое здесь правит балом полгода в году.

Еще один приятный бонус ее присутствия — в редакции стало на одного тестостеронового мужика меньше, и за это я отдельно благодарна. Из-за моего восхищения ее работой и нашей близости по возрасту, мы быстро сошлись и подружились, так что приглашение на обед не выглядит странным.

Вот только мой мотив далеко не так невинен, как кажется.

— Над чем работаешь? — спрашивает она, подцепляя вилкой кусочек травы аккуратно ухоженной рукой; светлые волосы собраны в высокий хвост.

В ней есть что-то от калифорнийской Барби, но при этом Рози приземленная и в секунду способна превратиться в язвительного дьявола с раздвоенным языком, если ее спровоцировать. Эти качества сделали ее моим союзником с первого дня. Она может поставить на колени даже самого самовлюбленного мужика в любой момент, когда ей вздумается. И еще одна причина любить Рози сегодня — она сходу задает именно те вопросы, которые нужно. Благослови ее Иисус за это.

Я небрежно пожимаю плечами.

— Просто копаюсь в архивах, вытаскиваю старые колонки для юбилейного выпуска. Будем выделять заголовки, которые сделали газету такой, какая она есть сейчас. Я только что закончила первый год.

— Черт, вот это объем.

— Мне по силам. Времени — несколько месяцев, так что хочу сделать всё как следует, — я делаю глоток лимонада и понимаю, что момент настал. — Сейчас разбираю кое-какие старые материалы Стеллы.

Глаза Рози расширяются, и я понимаю: она клюнула. Несмотря на возраст и то, что она не раз терлась локтями с бесчисленными звездами первой величины, Рози фанатка всего, что связано с семейством Краун.

— О! — она подпрыгивает на стуле, будто внезапно что-то вспомнив. — Кстати… — драматично прижимает ладонь ко лбу, а я сдерживаю смешок. — Совсем вылетело из головы. Мне только что подкинули кое-что крупное.

— Да ну? — ровно отзываюсь я, втайне гордясь своей актерской выдержкой. — И что же?

— Ну, по словам моего источника, — начинает она, и мы обмениваемся улыбками, — юный Краун совсем скоро выпускает дебютный альбом.

— Юный Краун? Ты про…

— Эллиота Истона Крауна, — она обмахивается ладонью, а я прячу торжествующую улыбку за сэндвичем.

Ну вот. Началось.

— Ты знала, что Истона назвали в честь гитариста The Cars? Ну, той самой группы, которая написала песню…

— Drive, — заканчиваю за нее, и в ее глазах вспыхивают сердечки.

— Технически эту песню написал и спел парень по имени Бен, — продолжает она, — но имя Бен, само собой, уже было занято, потому что Бен Ферст — фронтмен «Сержантов». А они с Лекси, между прочим, сделали Бенджи, который сейчас, к слову, просто адски горяч.

— Серьезно?

— О да. По крайней мере, на последних фотках. Так что я ставлю на то, что имя Истон — идея Стеллы. А Рик ей просто не нравился.

— Рик?

— Вокалист The Cars.

— А-а.

— Так что, думаю, они взяли имя Истон потому что, ну, ты знаешь, Стелла верит во всю эту космическую фигню, — она оживленно размахивает рукой, — а эта песня помогла им снова сойтись. Так что без вариантов, именно отсюда и взялось его имя.

Вспоминая фильм, я мысленно прокручиваю сцену, где Стелла заходит в клуб, в который они с Ридом когда-то часто ходили, и застает его поющим ее любимую песню, словно он зовет ее обратно к себе. Я тогда расплакалась: Стелла рыдала у самого края сцены, пока Рид пел, даже не подозревая, что она стоит там. Этот момент был почти в самом конце фильма, за несколько сцен до того, как они нашли друг друга в Сиэтле.

— Я вчера посмотрела фильм, — заявляю я, зная, что это добавит мне очков.

— Правда?

— Ага. Я же читаю ее статьи, вот и стало любопытно.

Рози мечтательно вздыхает.

— Он до сих пор мой любимый.

Насколько возможно ненавязчиво, я возвращаю разговор в нужное русло.

— Так Истон выпускает дебютный альбом? Я даже не знала, что он музыкант.

— Милая, ты вообще видела недавние фотографии Истона Крауна? — укоряет она, уже доставая телефон и яростно тыкая по экрану.

Как бы искренне я ни любила Рози и ее компанию, именно из-за этого я и вытащила ее из офиса — покопаться. Если у семьи Краун есть хоть какие-то тайны — хорошие или плохие, Рози знает, где их искать. Историю Рида и Стеллы она считает современной версией Элвиса и Присциллы. Пусть это давно уже не новость, но именно она ее любимая. Тем более что у Короля и Королевы Краун появился принц. Принц, о котором в медиа почти никогда не говорят.

Должна признаться: как бы меня ни интриговала связь отца со Стеллой, не меньше притягивает и другая сторона этой истории. Сторона Стеллы. Возможно, если я подберусь к ней ближе, найду ответы, которые ищу.

Я просто еще не уверена, какие именно вопросы нужно задавать… пока.

И вот Рози поднимает телефон и меня накрывает осознание, насколько обширна эта «другая сторона». Ореховые глаза смотрят прямо в объектив, точнее, прямо на меня. Я беру у нее телефон и, прикрывая экран ладонью от солнца, всматриваюсь в снимок.

— Да, дорогая, не спеши. Наслаждайся видом. М-м-м.

Усмехаясь в ответ на ее реакцию, я действительно вглядываюсь. Высокий, далеко за метр восемьдесят, он весь как натянутая струна. С макушки свисают густые, непослушные, иссиня-черные волосы, выбивающиеся из-под вязаной шапки. На этом снимке на нем облегающая выцветшая серая термокофта и темные, плотно сидящие джинсы. В одной руке у него пластиковый пакет с едой навынос, другой он сжимает ручку древнего черного пикапа Chevy. Он стоит рядом с машиной так, будто прикрывает ее собой, словно у нее есть для него какая-то сентиментальная ценность, и при этом злобно косится на папарацци, поймавшего кадр. Вся его поза кричит: «Отъебитесь».

— Похоже, он терпеть не может камеры, — замечаю я.

— Поэтому он и выпускает альбом без всякого продвижения.

— Что?

— Да, детка. Ни пиара, ни пресс-релиза, ни анонсов — вообще ничего. И, как мне сказали, он не собирается давать ни одного интервью. Что, мягко говоря, безумие, учитывая…

— …что Стелла — журналист, — перебиваю я.

— Вот именно. Либо Истону Крауну плевать, продастся ли хоть одна копия, либо он так ненавидит медиа, что не готов даже помочь самому себе. А если судить по этим фото…

— Скорее всего, именно второе, — заканчиваю я за нее.

— Точно. За все эти годы его было почти невозможно сфотографировать, как впрочем, и остальных детей «Сержантов», что, разумеется, сделало любые его снимки чертовски дорогими, а папарацци еще настырнее, — она наконец отправляет вилку с салатом в рот, но это ничуть не мешает ей продолжать. — Вся эта гребаная группа отлично справлялась с тем, чтобы держать своих детей подальше от внимания публики, до такой степени, что сейчас их едва ли можно узнать. Но чё-ё-ё-ёрт… ты только посмотри на него. — Она тяжело вздыхает. — Готова поспорить, его отец помогает ему с продюсированием, и он не хочет, чтобы это всплыло.

Вот твой вход, Натали.

Я тут же хватаюсь за него.

— Это лучше не трогать. Нам не нужны юристы, дышащие в затылок.

— Серьезно? — она приподнимает бровь. — Это же всего лишь предположение.

— Даже так. С их уровнем защиты нам лишняя головная боль ни к чему. Поверь. Самого факта, что он выпускает альбом, более чем достаточно.

— Согласна, — быстро кивает она, когда я возвращаю ей телефон, и снова залипает на фото. — Черт, он нереально красив.

— И, судя по виду, тот еще отъявленный мудак, — говорю я с набитым ртом.

— Трудно поверить, что Стелла работала в Speak, а потом вышла замуж за рок-звезду, — мечтательно вздыхает она.

— Она помогла сделать его рок-звездой, — напоминаю я.

А мой отец помог сделать ее.

Эту часть я оставляю при себе, пока в голове снова прокручиваются сцены фильма и где-то глубоко начинает тлеть знакомое раздражение.

— Думаю, именно поэтому я и согласилась на работу в Speak, — говорит Рози, отмахиваясь от мухи над салатом. — Уж точно не из-за местной погоды.

Я киваю, и мысли снова ускользаю к тем письмам.

— Везучая сучка, — добавляет Рози. — Ты вообще можешь представить, каково это — быть в центре внимания такого мужика?

Я качаю головой, а когда ее глаза загораются, по спине пробегает холодок, и я уже знаю, что она скажет дальше. И она, конечно, говорит.

— Слушай, а может тебе стоит связаться с ней? Стелла приземленная, из тех, кто помнит, откуда вышел, и умеет отдавать должное прошлому. Готова поспорить, она дала бы тебе цитату или пару абзацев о своем времени в редакции, в самом начале истории газеты. Это реально могло бы поднять тираж.

— Идея неплохая, — вру я, промакивая рот салфеткой. — Обсужу с папой.

Никогда.

Никогда в жизни я больше не подниму тему Стеллы при отце.

— Когда ты планируешь публиковать материал об Истоне? — спрашиваю я.

— Я всё еще копаю, — отвечает она, — но к понедельнику выложу.

Сегодня среда, и, если я решу пойти по этому пути, придется действовать быстро.

Как бы невзначай я поднимаю стакан с лимонадом, пока в голове вихрем крутятся возможные сценарии.

— Ну, что еще нового?