Baby I Love You

Натали

Как раз в тот момент, когда я останавливаюсь, в кармане вибрирует телефон. Тянусь за ним, на экране высчитывается входящий видео звонок по FaceTime. Смахнув пот со лба и понимая, что с внешним видом мне уже ничего не сделать, я принимаю вызов с заранее заготовленной улыбкой.

— Привет, красавчик. Очень вовремя, я как раз хочу тебя кое с кем познакомить.

Из-за солнечных бликов я плохо вижу Истона, поэтому опускаю телефон ниже.

— Перси, — говорю я с энтузиазмом, почти наваливаясь на него, чтобы поймать нужный ракурс, — это мой парень, Истон.

Истон, это еще один мужчина в моей жизни — Перси.

— Привет, дружище, — отзывается Истон. Его бархатный, низкий голос приятно гулко отзывается у меня внутри, заставляя сердце биться быстрее. — Наконец-то познакомились. Я много о тебе слышал. Только почему такая кислая мина?

Я поднимаю камеру и смотрю на него убийственным взглядом.

— Ха-ха. Очень смешно.

— Черт, ты потрясающе выглядишь.

— Тебе нужно срочно к окулисту, приятель. Я вся взмокшая и растрепанная.

— Ты была такой же и в прошлый раз, когда я тебя видел. И выглядела не менее красивой.

Я не могу сдержать улыбку, отмахиваясь от мухи у раскрасневшегося лица.

— На улице жарче, чем в заднице Сатаны, — говорю я, и он смеется в ответ. — Тебе повезло быть на севере, где лето не ощущается как трехмесячный приговор.

— Я бы куда охотнее был там, где ты. Так ты уже дома? У родителей?

— Ага, — я переворачиваю камеру и медленно показываю дом и участок вокруг. — Родители улетели в Чикаго на пару дней по делам Hearst Media, так что я сторожу дом, ради бассейна и возможности пожаловаться Перси на тебя.

— Вот как? — тянет Истон. — Есть жалобы, о которых мне стоит знать, Перси?

Я прикрываю телефон от солнца ладонью, и его красивое лицо заполняет экран.

— Ты слишком далеко, — говорю я с тоской, а потом шепчу уже интимнее: — Привет.

— Привет, — повторяет он. Черная кепка надета задом наперед, наушники в ушах.

— Ты в дороге?

Он переводит камеру на Джоэла.

— Сегодня езжу с этим парнем, чтобы иметь возможность нормально тебе позвонить. Передай Натали привет.

Джоэл оборачивается и машет рукой.

— Видишь, как он меня эксплуатирует, Нат?

— Вижу, — поддразниваю я. — Это возмутительно.

— Он тебя не слышит, — Истон указывает на наушники.

— Тогда скажи ему, что я бы с радостью прокатилась с ним в любой день.

— Ты сегодня со мной на свидании. Пусть ищет себе другую компанию.

— У нас свидание?

— Ага, — он ухмыляется и откидывает голову на подголовник. — Не против?

— Я вся твоя.

— Да, блядь, именно так, — заявляет он с собственнической ноткой. — А теперь покажи мне всё вокруг.

***

— А вот и моя единственная и неповторимая призовая ленточка, — говорю я, поднимая камеру к пробковой доске, всё еще висящей в шкафу моей детской комнаты.

— Моя маленькая фанатка лошадей, — усмехается Истон, когда я снова перевожу камеру на себя.

— Ты вообще ездил верхом? Ну… в смысле, стал бы?

— Да, почему бы и нет. Ради тебя попробую, — мягко отвечает он, и один только вид его делает со мной что-то совершенно неприличное.

— Но не жди, что увидишь меня на мотоцикле, — улыбаюсь я. — Зато ты можешь научить меня играть на каком-то инструменте.

— Неплохой компромисс. На каком именно хочешь научиться играть?

— Может, на барабанах?

— Решено. Первый урок дам тебе в Tahoe.

— Серьезно?

— Конечно.

— Ура!

Он тихо смеется.

— Тебя легко осчастливить.

— Тогда наберись терпения. Ритма у меня нет от слова совсем.

— С этим я не согласен, — парирует он. — Один чертовски крутой приват-танец ты точно умеешь исполнять.

Я прикусываю губу и качаю головой. Каждый день я читаю заголовки, восхваляющие гениальность Истона, называющие его музыкальным новатором. А каждую ночь, начиная с Далласа, я разговариваю с мужчиной, которого встретила в Сиэтле. С тем, кто взял меня за руку и помог разобраться в состоянии, в котором я тогда была.

Иногда сложно поверить, что это один и тот же человек. Как журналист, я наконец понимаю разницу между фантазией о жизни знаменитостей, в которую верят многие, и реальностью их повседневной жизни. Это понимание приходит только тогда, когда оказываешься за кулисами, там, где нет камер и громких заголовков.

Не то чтобы жизнь с частными джетами и яхтами была невозможна. Она вполне реальна. Просто для повседневности она непрактична. Режим Истона именно такой, каким он его описывал, далекий от показной роскоши. И при этом он совсем не скучный, как пытался уверить меня. Он внимательный, умный, проницательный. Мне нравится слушать, как он говорит обо всем на свете.

Мы спорим. Иногда по-настоящему не соглашаемся друг с другом. Но в конце каждого разговора просто смотрим друг на друга с тоской в глазах и в голосе, когда мы вынуждены оторваться от экрана телефона. С самого Далласа он пишет или звонит мне каждый день, без единого пропуска. Мы не раз засиживались за разговорами по телефону допоздна, и с каждой такой ночью я всё сильнее убеждаюсь в одном: я важна для него.

— Я никогда не видел фотографий твоей мамы, — замечает Истон, когда я закрываю шкаф, забитый под завязку детским хламом из прошлых лет. И всякой ерундой, которую мои сентиментальные родители так и не выбросили, даже превратив мою старую комнату в гостевую.

— Правда? Ну, это легко исправить, — отвечаю я.

Я выхожу из спальни и иду по длинному коридору. Между гостевыми комнатами вдоль стены тянется ряд фотографий в рамках. Я просматриваю их, пока не нахожу более-менее свежую, и переворачиваю камеру.

— Это моя мама, Эддисон Уорнер Херст Батлер, — улыбаюсь я.

— Ничего себе набор фамилий.

— Обычно она просто Батлер. Этот снимок сделали два года назад, на День благодарения.

На фото папа улыбается за ее спиной, обнимая ее сзади, а она держится за его руку и улыбается скорее ему, чем в камеру.

— Это один из моих любимых снимков.

— Она очень красивая, — говорит Истон. — Но ты больше похожа на отца.

— Она ему этого до сих пор не простила, — усмехаюсь я.

— Они выглядят счастливыми, — замечает он.

Я вздыхаю.

— Да. Так и есть, — соглашаюсь я и снова перевожу камеру на себя. — Это странно?

— Для меня — нет. Совсем нет. Но мне жаль, если для тебя — да.

— Это просто чувство вины.

— Мы не делаем ничего плохого, — настаивает он.

— Это ты так считаешь.

— Детка, давай не будем об этом сегодня, ладно?

— Хорошо. Прости, — отвечаю я и снова поворачиваю камеру к стене с фотографиями.

Я случайно задерживаюсь на одном снимке, который мне совсем не нравится, как вдруг из динамика телефона раздается шквал возмущенных возгласов, а у меня мгновенно краснеют уши.

— Ты не должен был это видеть.

— К черту. Верни камеру назад, — приказывает он.

Я качаю головой.

— Сейчас же.

Вздохнув, я снова переворачиваю камеру на фотографию, где я в топе от бикини и крошечных шортах стою у ограды пастбища перед Перси и держу поводья.

— Чуть левее, — снова командует он.

— Господи, какой же ты командир.

— Вот. Отлично.

— Что?! — я разворачиваю камеру и вижу уведомление о том, что ИК сделал скриншот.

— Извращенец, — фыркаю я. — Мне там едва семнадцать было.

Его красивое лицо расплывается в довольной ухмылке.

— Я сотру себе кожу сегодня, глядя на эту фотографию.

— Бесстыдник, — смеюсь я.

Мы болтали по телефону уже несколько часов. Большую часть времени он был в дороге и всё равно отказывался меня отпускать, даже когда заселялся в отель. Пока он распаковывал вещи, я готовила ужин. Пока он заказывал рум-сервис и звонил своему бизнес-менеджеру с гостиничного телефона, я принимала душ. Мне понравилась каждая минута. А то, что он ни при каких обстоятельствах не хотел заканчивать звонок, согревало меня изнутри, потому что это было самым близким к ощущению, что мы действительно вместе.

У Истона есть редкий дар превращать самые обычные дни в нечто особенное и наполнять смыслом даже самые рутинные вещи. И это ничуть не меняется. Даже по FaceTime.

— Твои родители живут во дворце, а ты в коробке из-под обуви, — усмехается он.

— А сколько квадратных метров у того дома, который ты называл тюрьмой?

— Я не это имел в виду. Я съеду, как только закончится тур. Я пытался найти жилье после того, как ты уехала из Сиэтла, но отец меня сдал, и мама взбесилась. Поверь, я и сам понимаю, что мне, черт возьми, давно пора жить отдельно. Но в свое оправдание скажу: я ночевал в студии, а не дома. И это не казалось неловким… до недавнего времени.

— Не смущайся. И даже не думай, что я не знаю, какой ты прагматичный.

— Ты сейчас назвала меня скупердяем?

— Ну… может, чуть-чуть, — улыбаюсь я, заходя в комнату.

— Я просто умею распоряжаться деньгами, — возражает он. — Это разные вещи.

— Пусть будет так. Тем более ты всё-таки раскошелился на частный самолет, — я откидываюсь на подушки, и его взгляд скользит вниз.

— Вообще-то я попросил об услуге, — признается он с неловкой улыбкой.

— Ах ты ж гад. А я думала, ты за это заплатил. Неплохая, значит, услуга.

— Хорошо, когда есть друзья.

Он на секунду отводит взгляд, и я понимаю, что он смотрит на часы на тумбочке.

— Уже поздно. Ты устала, детка?

— Немного. Но я не хочу заканчивать разговор.

Он приподнимает бровь.

— Я про звонок, — смеюсь я. — В смысле… не то чтобы я вообще этого хотела. Ну, ты понял.

— Вот он, твой талант к формулировкам. Слава богу, я свободно говорю на батлеровском[97].

Он смеется в голос, глядя на мою реакцию.

— Поцелуй меня в задницу, Краун.

— Господи, я бы всё отдал, чтобы сделать это. И кое-что еще.

У меня уже сводит щеки от того, как широко я улыбаюсь.

— Ну, хорошо. Ты прощен.

— Отлично. Надевай пижаму, — мягко приказывает он. — Я уложу тебя спать.

— Э-э… — я бросаю взгляд на спортивную сумку. — Мне и так нормально.

Его смешок наполняет комнату.

— Это что за заминка?

— Никакой заминки.

— У тебя шея уже краснеет, детка. И смысла лгать мне нет… — он делает паузу, и на его лице появляется самодовольная улыбка. — А, я понял. Знаю, в чем дело. Давай, надевай свою сексуальную шапочку, мисс Маффет.

— Вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прекрасно понимаешь, — поддразнивает он. — Я знаю, что она там. Давай, показывай.

— Ладно, — вздыхаю я и подхожу к спортивной сумке.

Я ставлю телефон рядом, так что Истон видит только потолок.

— Но не уверена, что ты готов к пожару, который я сейчас устрою.

— О, я справлюсь.

— Да? Уверен, большой мальчик? — я улыбаюсь, заправляя последние пряди волос и быстро переодеваясь.

— Давай, Красавица.

Я возвращаюсь в кадр. Шапка и стеганый халат на кнопках мгновенно добавляют мне лет тридцать, и Истон разражается искренним, громким смехом.

— Серьезно? Детка, ты издеваешься?

— В доме иногда сквозняки, — заявляю я с самым невинным видом.

— И ты решила сделать бабушкин халат частью образа?

— Он удобный, — упрямо отвечаю я.

— Господи… — тянет он с мягкой улыбкой. — Я, черт возьми, по тебе скучаю.

— Это взаимно, мистер рок-звезда.

Он закатывает глаза и поднимается с кровати.

— Что дальше? Зеленая липкая маска для лица?

— Золотая. И не липкая. Но я не собираюсь терпеть больше ни секунды твоих комментариев. Женский уход за собой и так тот еще геморрой, и без твоего тестостерона в придачу. К тому же теперь твоя очередь. Давай, показывай пижаму.

Он исчезает из кадра, и от резкой смены гостиничных ракурсов у меня на секунду кружится голова. А потом я буквально цепенею: Истон заходит в ванную, и в зеркале отражается только он — загорелая кожа, перекатывающиеся мышцы и черные боксеры, сидящие на нем просто идеально.

Ну вот. Сама напросилась.

— Да пошел ты, Краун, — качаю я головой, не в силах отвести взгляд от этого зрелища.

— Что, не нравятся? — дразнит он и специально опускает телефон ниже.

— Я не говорила, что мне не нравится твоя «пижама». Но, чтобы сделать объективный вывод, мне точно нужно взглянуть еще раз.

Улыбаясь, он ставит телефон у раковины в ванной и выдавливает пасту на щетку, пока я устраиваю свой телефон рядом. Мы молча чистим зубы, и с его стороны слышно гудение электрической щетки. А потом наши рты одновременно заполняются пеной, и мы улыбаемся друг другу. В этот момент я решаюсь быстро сделать скриншот.

Увидев уведомление, он закатывает глаза и полощет рот, а я тут же оправдываюсь:

— У тебя свои представления о том, что стоит сохранять. У меня — свои.

Я выхожу из ванной, ставлю телефон на тумбочку и расстегиваю первую кнопку на халате. В это время он уже забирается в кровать в отеле и держит телефон так, что его лицо заполняет весь экран. Заметив, как я замираю, с пальцами на верхней кнопке у шеи, он приподнимает темную бровь.

— У тебя там что-то интересное?

— Ничего особенного, — пискляво отвечаю я.

— Это мне решать.

— Ладно, — сдаюсь я. — Но без скриншотов.

— Всё, что под этим халатом, предназначено только для моих, черт возьми, глаз, — заявляет он твердо, а потом ухмыляется. — И только я знаю, насколько ты на самом деле грязная девчонка.

— Я вовсе не такая, — изображаю оскорбленную.

— «Сильнее, Истон. Сильнее!» — да ладно, кого ты пытаешься обмануть? — Он усмехается. — Ну же, моя грязная девочка, продолжай.

— Ты в курсе, что сегодня слишком часто мной командуешь?

— Прости. Мне просто ужасно хочется проверить, не спрятан ли там корсет.

— Всё. Шоу окончено.

— Детка, пожалуйста, — мягко просит он и тут же включает взгляд Кота в сапогах[98]. — Я буду паинькой.

— Господи, иногда ты бываешь тем еще манипулятором-засранцем.

— Зато работает. — Его губы изгибаются в нахальной ухмылке. — Давай, Красавица, прошло слишком много времени. — Его голос темнеет от желания. — Мне нужно увидеть то, что принадлежит мне.

Стараясь держать свой дурацкий чепчик вне кадра, я медленно расстегиваю халат. Под ним только черная майка и черные трусики, плотно сидящие на бедрах.

— Блядь, — стонет он. — Ты ведь специально, да?

— Это вообще-то не белье.

— Скажи это моему члену. Он сейчас плачет.

Шея мгновенно вспыхивает жаром, и я быстро ныряю под одеяло.

— Эй, нет-нет. Так не пойдет. Дразнилка.

Я хватаю телефон с тумбочки и подношу его к лицу, проверяя, чтобы чепчик всё еще оставалась за кадром. Истон чуть приподнимает подбородок, подталкивая меня дальше.

— Еще немного? Ради моего члена.

Я опускаю одеяло ниже, показывая вырез майки и грудь, выглядывающую над тканью.

— Уже лучше, — тянет он. — Но всё еще катастрофически мало.

Меня накрывает волнение, но жар в его голосе завораживает сильнее. Держа телефон одной рукой, я умудряюсь стянуть с себя трусики. Поднимаю их в кадр, давая ему рассмотреть, а потом бросаю рядом на кровать.

Его взгляд тут же темнеет, и он хрипло выдыхает:

— Еще.

— Истон, — пытаюсь возразить я, чувствуя, как кожа вспыхивает.

— Покажи мне, — требует он, откидываясь назад и устраиваясь спиной у изголовья кровати.

— Сначала ты, — дразню я.

В следующую секунду экран заполняет его рельефный торс и тонкая дорожка темных волос у пупка. Он опускает боксеры всего на дюйм, открывая блестящую головку члена.

— Еще, — шепчу я, чувствуя, как пересыхает во рту.

Он медленно стягивает белье ниже, полностью показывая длинный, толстый член, стоящий во всей своей готовности. Он обхватывает его ладонью, делает одно уверенное движение, а потом отводит камеру в сторону и кивает.

— Твоя очередь.

Не отрывая взгляда от его лица, я медленно опускаю майку, давая ему короткий, дразнящий ракурс на затвердевшие соски.

— Господи, — шепчет он. — Еще.

— Мы правда собираемся это сделать? — нервно хихикаю я.

— Ты когда-нибудь…? — спрашивает он, и в голосе слышится напряжение.

— Пыталась, — признаюсь я. — Но, если честно, это было настолько уныло, что я так и не кончила. Так что… и да, и нет.

— Обожаю мысль, что именно я буду первым, кто доведет тебя до оргазма.

— Я тоже, — тихо признаюсь я. — Ты уже стал для меня первым во многом, Истон.

Я поднимаю телефон ближе к лицу, сердце колотится.

Его голос сразу становится мягче.

— В чем, например?

Я качаю головой.

— Скажу, когда мы будем вместе.

— Правда? Решила меня помучить?

— Ага.

— Ладно, — усмехается он. — Я всё равно это из тебя вытяну. Спорим. А теперь позволь мне помочь тебе кончить.

— Хорошо, — говорю я, проводя зубами по губе.

Мы несколько секунд просто смотрим друг на друга. Напряжение между нами почти осязаемо, и я теряюсь в его взгляде. Уверенный, что он видит, как возбуждение отражается у меня на лице, он прикусывает губу и медленно отпускает ее.

— Я уже, блядь, чертовски тверд. Из-за тебя.

— О чем ты сейчас думаешь? — спрашиваю я.

— Обо всем, — выдыхает он, снова сжимая себя рукой.

— Истон… — выдыхаю я, когда он опускает камеру, открывая мне самый невероятный вид. — Мне сейчас так невыносимо хочется… — шепчу я, сама слыша нужду в собственном голосе.

— Позволишь мне увидеть тебя еще больше?

— Ладно. Но пообещай — никаких скриншотов.

— Никогда, блядь, — отвечает он. — Ты мокрая?

— Очень.

— Раздвинь ноги, — приказывает он. — Покажи мне.

Я подчиняюсь и тут же слышу его ответный стон. Горя и жаждая услышать его стоны еще, я опускаю камеру ниже, свободной рукой раздвигаю себя и провожу влагу вверх, к клитору.

— Господи… блядь, Красавица, — хрипло выдыхает он. — А теперь соси эти пальцы, — грубо приказывает он. — Так, как ты бы сосала мой член.

Я поднимаю камеру, медленно обвожу языком подушечки пальцев, пробуя себя на вкус, а затем втягиваю их в рот до самых костяшек.

— Введи их в себя. Медленно, — говорит он.

Я стону его имя, подчиняясь.

— Вот где я хочу быть прямо сейчас, черт возьми, — цедит он сквозь зубы, и в голосе слышится напряжение. — Твое лицо, — шепчет он. — Я больше не могу смотреть на то, что не могу попробовать. Мне нужно видеть только твое лицо.

Я поднимаю телефон, и меня накрывает огонь в его завораживающем взгляде. Его потемневшее от желания выражение приближает меня к разрядке еще сильнее.

— Поиграй с клитором.

Вся влажная, задыхаясь, я касаюсь своего чувствительного места и уже через несколько секунд оказываюсь на самом краю.

— Истон, — выдыхаю я. — Я уже…

Он начинает яростно двигаться рукой, а я откидываю голову на подушку и закрываю глаза.

— Смотри на меня, когда будешь кончать.

Оргазм проходит по мне мягкими волнами, и я выдыхаю его имя. Услышав его, он на мгновение закрывает глаза, а затем кончает, оставляя на своем прессе следы разрядки.

— Ну как? — спрашивает он, когда тяжелое дыхание постепенно утихает.

— Точно не уныло, — отвечаю я. — Но и этого катастрофически мало. Спасибо большое. Ты меня окончательно испортил.

— Это только начало, — уверяет он, направляясь обратно в ванную и смачивая тряпку, чтобы привести себя в порядок.

Наблюдать за этим так интимно, что за эти секунды я каким-то образом чувствую себя еще ближе к нему.

— Это была идеальная ночь. Идеальное свидание. Как вообще люди выдерживали отношения на расстоянии до FaceTime?

— Телефонные звонки. Письма, — отвечает он.

— И электронная почта, — добавляю я, за что тут же ловлю его предупреждающий взгляд. — Тогда это, должно быть, было куда сложнее.

— Рад, что нам, черт возьми, не приходится с этим заморачиваться.

Он снова устраивается в постели, подпирая голову ладонью. Его бицепс напрягается, а глаза светятся теплом и нежностью. Я запоминаю этот образ, будто выжигаю его в памяти.

— Поспи, Красавица. Завтра тебе писать статью. Для меня.

— Ты читаешь мои колонки?

— Каждый день. Как по расписанию. А почему бы и нет? Это твоя страсть, и ты должна знать, — он улыбается тепло, наполовину, — даже если я тебя поддразниваю, мне правда нравится, как ты рассказываешь истории.

На мгновение я теряю дар речи, сдерживая подступающие слезы.

— Это для меня очень много значит, Истон. Правда.

— Ты для меня много значишь. — Он делает паузу. — И я действительно люблю, как ты пишешь. Та история про двух братьев, которых разлучили на двадцать лет… она меня очень впечатлила. После нее я даже написал несколько строк.

— Правда? — спрашиваю я, и в груди всё разрывается от чувств. — Дашь мне прочитать?

— Конечно, — шепчет он.

— Восемь дней, — напоминаю я. — Если вдруг забыл.

— Я считаю. Я, блядь, считаю каждый день, — резко выдыхает он.

— Я тоже, — признаюсь я без утайки, чувствуя, как сердце распирает от эмоций.

— Ложись спать, — говорит он. — Я отключусь, когда ты заснешь.

— Хорошо, — отвечаю я.

Он гасит свет, и тени от телевизора начинают играть на его лице. Он переключает каналы, пока я устраиваюсь поудобнее. Проходит меньше минуты, и его взгляд снова находит мой.

— Спокойной ночи, Красавица, — тихо говорит он.

— Спокойной ночи, Чудовище, — дразню его, не отрывая от него взгляда, пока глаза сами не закрываются.

Утром я просыпаюсь и понимаю, что он так и не завершил звонок. Мне открывается идеальный вид на его лицо: он спит на боку, длинные черные ресницы лежат на четких скулах, губы чуть приоткрыты. Его грудь едва заметно поднимается и опускается, дыхание ровное, почти неподвижное.

Боль внутри усиливается, когда я окончательно просыпаюсь. Я смотрю на него гораздо дольше, чем это вообще можно считать нормальным, но остановиться не могу.

Я влюблена в него.