Girl, You’ll Be a Woman Soon

Истон

— Круто вышло, чувак, — Тэк хлопает меня по плечу, когда они с Сидом уходят со сцены в поисках еды. Саундчек затянулся дольше обычного — спасибо мне и моему упорству: я настоял, чтобы мы начали разбирать новый кавер, который решил довести до идеала уже после Далласа.

— Согласен. Увидимся вечером.

Сид молча кивает нам с Эл-Элом и исчезает, оставляя за собой облако дыма от вейпа. Судя по басу, ворчанию и жестам, это и есть его способ показать привязанность. Сид — закрытый парень. В этом мы с ним похожи.

В целом я давно разобрался со своими ребятами, со всеми их заскоками и привычками. Со всеми, кроме одного. Я перевожу взгляд на Эл-Эла: он устроился на скамье у моего пианино и что-то помечает на полях нот. Почувствовав мой взгляд, он прекращает писать и смотрит на меня в ответ.

С самого Далласа я держусь с ним на грани откровенной враждебности, и он должен понимать почему. В ответ он делает вид, будто ничего не замечает. Извинения, которые он давно должен был принести, теперь кажутся бессмысленными, но, когда он наконец решается заговорить, я чувствую, как от него исходит нерешительность.

— Слушай, дружище, я не знал…

— Да нихрена, — перебиваю я. — Давай я выражусь предельно ясно. Мне плевать, насколько ты талантлив и как сложно тебя будет заменить. Если ты еще хоть раз посмеешь так посмотреть на женщину, которая со мной, — или полезешь к ней, — ты вылетишь к черту.

— Ты, блядь, перегибаешь, — огрызается он. — Я уже был в процессе, когда она нас застукала.

— Тогда, может, не стоит устраивать отсос на публике.

— Это была твоя вечеринка, и рейтинг у нее был явно не PG[96]. Если память мне не изменяет, всё было ровно наоборот.

— И это делает меня ответственным за твое поведение? — я закатываю глаза и делаю шаг к нему. — Я и без того относился к тебе с сомнением, когда мы тебя брали. А после того, как ты себя повел, шансов изменить мое мнение у тебя просто не осталось.

— Она смотрела на меня, — защищается он.

— Она увидела то, что ее зацепило… шокировало. А ты увидел возможность, — рявкаю я. — Это поведение гребаного хищника. Я таких узнаю сразу, так что не строй из себя невинного.

— Всё не так, приятель.

— Я тебе, блядь, не приятель, — бросаю я и разворачиваюсь, чтобы уйти со сцены, пока от злости не сорвало крышу.

— Верно, ты мне не приятель. Ты, блядь, избалованный мудак, — летит мне в спину. — Я бы даже вздохнул с облегчением, если бы ты выполнил свою угрозу и уволил меня. Хоть половину зарплаты получу и избавлюсь от твоей занудной задницы. Не вижу проблемы. Она всего лишь очередная гребаная цыпочка.

Красная пелена застилает мне глаза. Я разворачиваюсь и бью его правой прямо в челюсть, отбрасывая вместе со скамьей от пианино. Руки чешутся добить, но я делаю несколько глубоких вдохов, сдерживаясь, пока он скалится на меня снизу, а из разбитой губы течет кровь.

Вздохнув, я хватаю полотенце с крышки пианино и присаживаюсь на корточки, чтобы мы оказались на одном уровне, пока он продолжает сверлить меня взглядом. По его лицу скользит сомнение — будто он решает, врезать мне в ответ или нет. Я даю ему достаточно времени, чтобы он сделал выбор, а потом протягиваю полотенце.

— Ты это заслужил. Теперь между нами всё предельно ясно. А теперь давай без этого дерьма. Я наблюдателен не меньше твоего, Лейф, и ты прекрасно знаешь, что она — не просто очередная гребаная цыпочка. Кем бы она ни была или была — это не твое дело. Твое дело — приходить и играть на гитаре.

— Как скажешь, босс, — бросает он с откровенным пренебрежением, выхватывает полотенце и вытирает рот. — Мне вообще похер, что ты обо мне думаешь, потому что ты ни хрена не знаешь.

— Ну так, если я в тебе ошибаюсь, сделай одолжение, блядь, удиви меня.

Он сплевывает кровь в полотенце, швыряет его обратно мне и встает.

— Да плевать мне, в кого ты суешь свой хер.

— Просто держи свое мутное дерьмо при себе…

— Какого хрена тут происходит? — орет отец, быстро выходя на сцену, и я бросаю на Эл-Эла предупреждающий взгляд.

— Всего лишь недоразумение, — быстро отзывается он, не отрывая от меня глаз. — Похоже, я слегка оступился с особенной цыпочкой Истона, — заявляет он окровавленными зубами, окончательно подписывая себе приговор в моих глазах.

Блядь.

Я уже почти могу предсказать проблемы, которые он обязательно начнет создавать, и не только для меня лично. Сейчас я очень надеюсь, что группа запомнила от присутствия Натали только ее имя. Когда я забирал ее тогда, я вообще не думал о будущем, если честно. Потому что она убедила меня, что между нами ничего не будет.

О будущем я начал думать той ночью в Далласе — в тот момент, когда она уснула у меня на руках в гостиничном номере. Именно тогда мысли о том, что будет дальше, лишили меня сна.

— Какая еще «особенная цыпочка»? — спрашивает отец.

— Просто девушка, с которой я познакомился в туре, — вру я. — Всё закончилось в Далласе.

Задержавшийся взгляд Лейфа и зарождающаяся ухмылка говорят мне всё: он знает, что я вру. И только что получил рычаг. Слава богу, он понятия не имеет, кто такая Натали на самом деле и какой ущерб это могло бы нанести. Я припарковался в квартале от Austin Speak, прямо у кофейни, но у меня нет ни малейших сомнений, что Лейф слышал каждое ее слово в дороге и уловил, как она упомянула, что работает в медиа.

Этого уже достаточно. Паутина уже начинает плестись совсем не туда, куда мне нужно, а у нас за плечами еще даже недели нет.

Я ненавижу врать, особенно отцу, но ради нее, ее будущего, ее счастья и наших отношений я буду это делать. Пока что.

— Если всё закончилось, тогда в чём проблема?

— Серьезно, пап?

Уж отец-то должен понимать мое желание защищать любую женщину от ходячих чуваков — ЗППП вроде Эл-Эла. Одно лишь воспоминание о том, как ее завело, когда она видела, как ему делают минет, заставляет кровь стынуть в жилах. И дело не только в ревности — хотя ее тут хватает, — а в том, как он отреагировал на ее естественное любопытство. Я почти видел, как он облизывался, как волк, прикидывая, как она на него смотрит.

Я никогда в жизни так не хотел физически прикончить другого человека, как в тот момент, когда увидел его намерение попытаться затащить ее в это дерьмо. Даже с расстояния в десять футов я чувствовал его замысел.

Отмахнувшись от этих мыслей, я заставляю себя сосредоточиться на главном. Сейчас мой приоритет — безопасность Натали. Я — ее тайна. И, к сожалению, ей приходится быть моей. На ближайшие три месяца, максимум четыре, это возможно выдержать. Но, черт возьми, это будет тяжело, особенно с тем, как внимание медиа начинает разворачиваться в нашу сторону.

Губы Эл-Эла изгибаются в лукавой ухмылке, он явно считывает мою панику, несмотря на все попытки ее скрыть, и этим забивает еще один гвоздь в собственный гроб.

— Увидимся за кулисами, — бросает он отцу и самодовольно удаляется.

Отец провожает его взглядом, потом поворачивается ко мне, молча требуя объяснений.

— Он сделал к ней грязный ход, прекрасно зная, что она со мной.

— И ты решил врезать ему сейчас? Задним числом?

— Он это заслужил. Поэтому и не полез в ответ.

Я наклоняюсь, чтобы привести в порядок разложенные на пианино ноты, но отец перехватывает мою руку, выставляя на свет покрасневшие костяшки.

— Сегодня играть этим будет чертовски больно, — говорит он, тряся моим опухшим кулаком. — Эти гребаные штуки куда ценнее, чем драка из-за какой-то пустой дорожной интрижки.

Я вырываю руку.

— Может, ты в свое время и обращался с женщинами как к моющему средству для мытья посуды, но это не мой стиль.

— Какого хрена? — взрывается он. — Ты это мне говоришь? Я был верен твоей матери задолго до твоего появления и всё время, пока ты рос.

— Правда? — спрашиваю я, сам не понимая, к чему вообще веду.

Увидев, как в его глазах вспыхивает ярость, я тяжело выдыхаю.

— Прости, пап. Черт… прости.

Когда его злость рассеивается после моих извинений, я в который раз думаю, что его умение так легко отпускать — это суперсила, которой мне отчаянно не хватает. Но дело в ней. Я знаю, что дело в ней. И слово «интрижка», последнее, с чем я бы ее связал. Она под кожей. Она наполняет мои дни, пускает ток по венам. Я уже пропал.

— Что, черт возьми, с тобой происходит? — спрашивает он. — И только не ври мне.

— Я на взводе, — честно отвечаю я. — В голове слишком много всего.

— Тогда возьми выходной. Или два. Тебе не обязательно писать в дни отдыха. Найди, чем еще заняться.

— Я справлюсь. И с этим, и с туром. Сам, — огрызаюсь я.

— Ты сейчас срываешься на мне?!

— Нет, господи, — я провожу ноющей рукой по волосам. — Я только что, мать его, врезал человеку. Извини, если я еще не пришел в себя.

— Я знаю, что ты справляешься, Ист, и я в тебе не сомневаюсь, — говорит он спокойно. Его внимательный взгляд следует за мной, пока я отворачиваюсь, чтобы разобрать ноты.

— Так что ты от меня скрываешь?

На мгновение мне приходит в голову поговорить с ним начистоту. Мы с Натали ведь договорились со временем прощупать почву с родителями. Я уже открываю рот, но слова застревают, когда он ставит на место скамью от пианино, которую Эл-Эл опрокинул вместе с собой.

— Твой вспыльчивый характер, — рявкает он, глядя на меня так, что я чувствую себя на дюйм ниже ростом. — Ты должен взять себя под контроль. И быстро. Иначе со временем он тебе всё похерит. Большие вещи. Важные вещи. У меня характер такой же, но я никогда не позволял ему брать надо мной верх так, как он начинает брать над тобой.

— Это вопрос уважения, — отвечаю я. — У него нет уважения ни к себе, ни к кому-либо еще. Я говорил тебе, что у меня было дурное предчувствие насчет него. А я редко ошибаюсь.

— Он музыкант, которому нужны деньги, и который каждую ночь без сбоев прикрывает тебе спину на сцене, — отчитывает меня отец. — Оно правда стоит всей этой возни — лезть на него из-за случайной мимолетной интрижки? — Он качает головой. — И давай сразу проясним: никакие, мать их, деньги в мире не исправят того вреда, который может натворить дерьмовый характер.

— Он это заслужил, — объясняю я. — Ему отсасывали на вечеринке, и он пытался затащить ее в это дерьмо, зная, что она со мной. Она не из таких. Она чистая. Вот почему он и не полез в ответ.

Отец ни на секунду не задумывается и говорит:

— Тогда он это заслужил.

— Черт побери, спасибо, — выдыхаю я и расправляю листы бумаги в руках. — Я его терпеть не могу. Мы заменим его после тура, — киваю в сторону, куда ушел Эл-Эл.

— Ладно. Я поверю тебе на слово.

Проходит несколько долгих минут, пока я складываю свою сумку. Отец тяжело выдыхает и нарушает тишину:

— Я люблю его, сын. Люблю этого парня всем сердцем. Но, похоже, его ожесточенность начинает слишком сильно на тебя влиять.

Недоумение на мгновение ослепляет меня, а потом доходит.

— Бенджи?

— Он мне как сын, — говорит отец. — Но он чертовски озлоблен. И, к сожалению, его взгляд на мир немного, блядь, перекошен из-за всего, через что он прошел с Беном и Лекси. Он умный парень, тут не поспоришь. Возможно, даже умнее всех нас вместе взятых. Где-то глубоко внутри у него доброе сердце, но не обольщайся, яда сейчас в нем больше, чем крови.

— У него жестокое отторжение к нашему правительству и большие проблемы с обязательствами, — отвечаю я. — Но это его выбор. И, если что, у меня своя голова на плечах.

— Я знаю. Просто мне не нравится, куда он катится. Он начинает меня беспокоить. И я не хочу, чтобы ты принимал его слова за истину. Особенно сейчас.

— Стоп. Этот разговор вообще ни к чему. Мы близки, как братья, но я не разделяю все его взгляды.

— Ладно. — Отец кивает на мою руку. — Тебе бы лед приложить.

— Да, пожалуй.

— Тогда пошли, — говорит он. — А мне бы покурить, и я чертовски голоден.

Он тут же лезет в карман за сигаретами.

Закидываю сумку на плечо, и в кармане вибрирует телефон. Я почти уверен, что это Натали, но заставляю себя не искать предлог, чтобы ответить, и продолжаю разговор с отцом.

— Так что между ними на самом деле произошло?

Отец пожимает плечами.

— Лекси изменила Бену, а Бен не смог ее простить. Тогда я понимал его. У них всё было очень серьезно, и всё это вышло довольно жестко. Когда она попыталась жить дальше, он не смог простить и этого тоже. Ни один из них так и не сумел по-настоящему отпустить, и они годами метались туда-сюда. А в ночь, когда я женился на твоей матери, она от него забеременела.

— Я об этом не знал.

— Да. И заботился о ней во время беременности. Было очевидно, что у них есть шанс всё наладить, но этого так и не случилось. Я долго не мог понять, почему они так и не смогли собрать себя воедино, пока несколько лет назад до меня не дошло. Причина была и остается той же самой — группа.

— Лекси не смогла выдержать роль жены рок-звезды, — добавляю я, вспоминая тот же разговор с Натали в Сиэтле.

— Именно, — задумчиво кивает он. — При всей нашей близости с Беном я понял: ее измена что-то в нем сломала. Не в лучшую сторону. Как будто их медленный распад отравлял их обоих шаг за шагом.

— А как насчет тебя и мамы? — спрашиваю я.

Он хмурится, пока мы идем по закулисному коридору.

— В смысле — я и мама?

— Ты тогда вообще был готов к этим отношениям?

— Мы сошлись, когда я был на самом дне, — отвечает он без пафоса. — В голове тогда был полный хаос. Ты это знаешь.

— Знаю. Но у вас доходило до такого же дерьма, как у Бена с Лекси?

— У нас всё было шатко с самого начала. Из-за моих обстоятельств. Мне тогда просто нечего было ей предложить. — Он выдыхает. — Твоя тетя Пейдж была в ярости и не хотела, чтобы я вообще приближался к ее младшей сестре. Это был отдельный кошмар. И самое паршивое — тогда я с ней был согласен. Слава богу, твоя мама — нет.

— Мама тебе изменяла?

Он останавливается у выхода, сигарета замирает у него на губах.

— Что? Нет. Нельзя изменить тому, с кем ты не вместе. Мы расстались, меня подписали, я уехал в тур, а ей нужно было закончить учебу. Мы жили совершенно разными жизнями.

— То есть… она была с кем-то еще?

Он смотрит на меня так, будто я окончательно перешел границу.

— Ты сейчас всерьез спрашиваешь меня о сексуальной жизни своей матери?

— Мне просто… важно понять, — пожимаю плечами.

Он толкает дверь, выходит наружу, тут же закуривает и выпускает дым.

— Мы были в разлуке не пару дней, сын. Мы прожили без друг друга годы, прежде чем снова сошлись. Я не могу говорить за нее. Но для меня это был ад с самого начала. И становилось только хуже, потому что я знал: если мы протянем так еще немного, я потеряю ее окончательно.

— Чего-то ты всё-таки не договариваешь? — возвращаю ему его же вопрос, зная, что попал в точку.

— Ничего. Твоя мать сама написала нашу историю. — Он бросает на меня взгляд. — И она, между прочим, доступна на Amazon.

Тревожное чувство накрывает меня, когда я понимаю, что даже отец неохотно говорит о Нейте.

— Так как ты вернул ее?

— Так, как она это описала. Мы снова нашли друг друга в доме у озера. Всё произошло именно так.

— А ты бы простил ее, если бы она изменила?

Он гасит сигарету ботинком.

— Тогда я бы простил ей что угодно, — говорит он. — Абсолютно всё. И, скорее всего, простил бы и сейчас. Но я не всегда был на это способен. Она — причина, по которой я стал таким.

Когда мы подходим к внедорожнику, Джоэл выходит с водительской стороны и открывает заднюю дверь для отца. Тот раздраженно качает головой.

— Двадцать лет я говорю тебе перестать открывать мне двери. Можно было бы уже понять.

Джоэл ухмыляется.

— После двадцати двух лет, в течение которых вы платили мне зарплату, можно было бы понять, что я не умею делать что-то наполовину.

Отец переводит взгляд с Джоэла на меня.

— Я больше не плачу тебе зарплату, так что завязывай с этим дерьмом. — Он кивает в сторону машины. — По бургеру?

— Черт возьми, да. Умираю с голоду, — отвечает Джоэл, и мы все садимся в машину.

Отец пристегивается на переднем сиденье и бросает на меня взгляд, без слов приказывая сделать то же самое.

— Правда в том, — говорит он уже спокойнее, — что одни люди сходятся, другие — нет. Время всё расставит по местам. И поверь мне, оно всегда, блядь, это делает.

Черт. Вот он итог.

Иначе говоря, папин способ поставить точку в разговоре.

Джоэл смотрит на меня в зеркало заднего вида, заводя машину, пока отец проверяет телефон. Я киваю Джоэлу, давая понять, что всё в порядке. Но на самом деле — ни хрена не в порядке.

За последние двадцать минут я солгал отцу.

И что самое паршивое?

Он солгал мне тоже.