STAY (Faraway, So Close!)

Натали

Зал почти затихает, и это ожидание ощущается кожей, пока по спине скользит пот. Та дистанция, что возникла между нами, когда мы расстались сегодня у отеля, делает концерт горько-сладким — я знаю, что прощание уже совсем рядом. Если мне вообще будет позволено попрощаться.

Истон не сказал мне ни слова, кроме сухого «увидимся позже», и, выйдя из внедорожника, тихо закрыл дверь. Его равнодушие, с которым он вошел в отель, даже не оглянувшись, ранило сильнее, чем злость. Я на мгновение всерьез подумывала уйти раньше, но Джоэл снова появился как рыцарь на белом коне — пришел за мной и проводил на концерт, подняв мне настроение ровно настолько, чтобы я всё-таки оказалась здесь.

Под бдительным взглядом Джоэла, который стоит слева от меня, как часовой, я остаюсь наполовину скрытой на служебной стороне сцены. Остальная охрана выстроилась у самого ее края, удерживая визжащую толпу на расстоянии. Эта арена вмещает куда больше людей, чем предыдущая, и, судя по всему, сегодня здесь не осталось ни одного свободного места.

Время от времени я чувствую, как Джоэл незаметно смещается ближе, будто в немой поддержке и постоянной готовности. Словно Истон сам велел ему не спускать с меня глаз. А я всё это время прикована к мужчине, который выступает всего в нескольких шагах от меня. К тому самому мужчине, который сейчас берет гитару и возвращается к микрофону, отходя от рояля, за которым провел последние четыре песни. Песни, каждая из которых снова и снова ранила мое избитое сердце и безжалостно лишала меня дыхания. Даже если это прощание, возможность увидеть его на сцене еще раз стоила всего. По крайней мере, я отчаянно пытаюсь в это верить.

Я стою на одном и том же месте весь концерт, ловя себя на том, что всё это время жду хотя бы намека на его внимание. Но Истон не дает мне ничего. Его обида читается без слов. С начала шоу он так и не посмотрел в мою сторону и, как бы я ни успокаивала себя, это всё равно причиняет боль. Даже когда он играл песню, которую я теперь считаю «нашей», мне не досталось ни взгляда, ни жеста — ничего.

Когда тысячи его новых фанатов снова взрываются криками, пока он подходит к микрофону, я чувствую почти физическую жажду хотя бы крошечного отклика с его стороны. Он делает это нарочно. Показывает, каково это — быть всего лишь зрителем в его жизни, и вбивает эту мысль с холодной, беспощадной жестокостью.

На протяжении всего времени, что мы были вместе, он то осторожно, то совсем прямо напоминал мне, что то, что началось между нами в Сиэтле, стоит риска. Но теперь кажется, он устал пытаться. И я не могу его за это винить. Я должна бы почувствовать облегчение. Вместо этого его отчужденность ощущается как тысяча острых игл, разом вонзающихся мне в грудь.

Даже находясь всего в нескольких шагах от него, именно эта оборвавшаяся связь заставляет меня следить за каждым его движением, выискивая хоть малейший знак того, что я еще не стала частью его прошлого. Я решаю не прятаться от очевидного, он ведет себя как последний придурок, и сегодня всем заправляет его сторона-A. И всё же, прежде чем уехать домой, я хочу попробовать поговорить с ним еще раз. Или хотя бы расстаться без недосказанности, сохранив между нами возможность сказать друг другу хоть что-то.

Свет прожектора выхватывает его пропитанные потом волосы, когда он проводит по ним пальцами. Тонкая хлопковая футболка насквозь мокрая и подчеркивает каждую мышцу его тела. Внутри всё наэлектризовано, чувства сталкиваются друг с другом, дыхание сбивается в ожидании того, какой кавер он сыграет сегодня. Я бросаю взгляд на Джоэла и слабо улыбаюсь ему.

— Давайте немного вернемся назад, — говорит Истон в микрофон, и стадион отвечает оглушительным ревом одобрения.

Улыбаясь этой реакции, он бросает взгляд на Тэка, прежде чем они с Эл-Элом берут первые аккорды. Вступление звучит легко, с бодрым, пружинящим ритмом, и я ловлю себя на том, что слегка подпрыгиваю на носках, поддаваясь этому непринужденному биту. Я не узнаю песню — как, впрочем, и большую часть его репертуара, но зато толпа явно узнает и взрывается восторженными криками. А может, дело просто в Истоне. Он умеет производить такой эффект.

Когда он начинает петь, я ловлю каждое слово, зная, насколько они для него важны. Я поняла это еще тогда, когда мы были вместе. И в тот момент, когда строки начинают складываться в смысл и находят во мне отклик, до меня доходит подтекст.

Всего через несколько строк Истон поворачивает голову. Его самодовольный взгляд находит мой, выражение остается холодным, и каждую следующую строчку он произносит так, будто наносит удар.

Он поет о потерянной женщине, похожей на автокатастрофу. О той, что застряла в отрицании и из-за собственной нерешительности не способна видеть мир вокруг себя. О женщине, которая слышит и замечает лишь то, на что сама себя запрограммировала. О женщине, которая смотрит сквозь него и говорит «мимо» него, не осознавая собственных потребностей и потому не способной построить что-то настоящее ни с кем.

Грудь сжимается, когда оскорбления с пугающей легкостью срываются с его губ благодаря силе его подачи. Его поза выдает удовлетворение, пока он удерживает мой взгляд, а я стою совершенно неподвижно, словно под обстрелом.

Ярость накатывает волнами, потому что он бьет именно туда, куда я сама когда-то впустила его.

На последних строках он разрывает зрительный контакт и обращает песню к залу, а слова звучат как пугающе ясное предупреждение: если я не очнусь, то стану еще одной жертвой, обреченной взорваться из-за собственной слепоты.

Ублюдок.

Слезы подступают к глазам, когда он выкрикивает последнюю строку — мольбу к ангелу, мчащемуся на бешеной скорости без цели и направления. Я чувствую на себе взгляд Джоэла в тот момент, когда разворачиваюсь и бросаюсь прочь, потому что эта последняя строка звучит снова. И ангел, о котором поет Истон, неизбежно встречает свою гибель.

Джоэл окликает меня, но я уже бегу, несусь по длинному закулисному коридору к выходу. В зале взрываются аплодисменты, начинается хаос, и ровно в этот момент я вылетаю через служебный вход. Влажный воздух мгновенно покрывает меня липким потом и возвращает в реальность, прежде чем я успеваю осознать всю тяжесть случившегося.

Ощущая себя преданной так, как никогда не могла от него ожидать, я почти ничего не вижу сквозь застилающие взгляд слезы. Я прохожу мимо нескольких задержавшихся снаружи курящих фанатов, уворачиваясь от их взглядов в поисках хоть какого-то укрытия. Убегая всё дальше от зала, я на ходу решаю вызвать машину и отмечаю локацию в нескольких кварталах отсюда, чтобы дать себе немного времени хотя бы немного сбросить эту боль.

Через десять минут рядом со мной останавливается Honda, стекло со стороны пассажирского сиденья медленно опускается.

— Натали Батлер?

— Это я, — отвечаю я, и то, что водитель обращается ко мне полным именем, снова напоминает, почему я зашла так далеко, лишь бы ни в коем случае не предать имя, которым по-настоящему горжусь.

Я — дочь своего отца.

Я — его продолжение, а его наследие и есть мое будущее.

Нейт Батлер был моей опорой, моим героем и единственным мужчиной в моей жизни с самого начала, сколько я себя помню. Я не могу так просто отречься от него или от наших отношений. Они для меня драгоценны и священны. И я больше не собираюсь объяснять это Истону, он всё равно меня не слышит.

Оказавшись наконец в машине и чувствуя себя так, будто только что пробежала эмоциональный марафон, я позволяю злости взять верх.

Самодовольный, самоуверенный сукин сын.

Будто он так легко меня раскусил, со всеми моими слабостями, и будто у него уже есть готовое решение. Для человека, который утверждает, что не хочет иметь ничего общего с эго, он, черт возьми, демонстрирует его в избытке, особенно когда речь заходит обо мне, о том, какой он меня видит, и о моих поступках.

— Только что с концерта?

Я поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с водителем. Приложение сообщает, что его зовут Том, на вид он примерно моего возраста, может, чуть старше.

— Да, — отрезаю я.

— Черт, жалею, что не достал билеты. И как? Он правда так хорош вживую, как говорят?

Язык уже готов сорваться на резкость, но я глотаю ее, отказывая себе в мелком удовольствии. Вместо этого говорю правду.

— Он невероятен. Лучше, чем вы вообще можете представить.

— Я, блядь, так и знал, — отвечает он.

И я ловлю себя на мысли, не была ли это версия прощания в его исполнении. Мысль о том, что мы будто бы расстаемся как взрослые люди, звучит почти смешно.

Ну и ладно.

Иметь причину его ненавидеть куда проще, потому что сейчас я не в состоянии примирить то, что надрывается в груди, с тем, что разум пытается разложить по полочкам. Но одно ясно наверняка: и сердце, и голова одинаково взбешены и одинаково отравлены его отвратительным поведением.

Когда-то он говорил мне, что мстительность ему не свойственна.

Сегодня вечером он сам сделал из себя лжеца.

— На следующий я точно пойду, — говорит Том, а я отвожу взгляд, избегая его внимательных глаз в зеркале заднего вида, где в отражении пассажирского окна загорается ночной силуэт Далласа.

— Оно того стоит, Том, — выдыхаю я горькую правду. — Потому что он незабываем.

Попытки Тома поддержать разговор постепенно превращаются в фоновый шум, пока меня накрывает плотное одеяло сожаления. Сожаления, теперь подчеркнутого злостью. Большая часть меня жалеет, что я вообще полетела в Сиэтл. Что увидела Истона. Что выбежала за ним из того бара и села в его пикап. Что узнала прикосновение его рук, притяжение его запаха, тепло, которое от него исходит. Что потерялась в его жгучих поцелуях, открыла для себя силу нашей химии и почувствовала вес его тела на себе. Я жалею, что узнала, насколько мощной может быть его близость, какое безумное ощущение дарят его движения и та волна экстаза, что следует за ними.

Я жалею, что знаю, каково это — быть единственным фокусом мужчины настолько талантливого, красивого, проницательного и опьяняющего. Меня злит, что он так точно сумел настроиться на меня и вытащить наружу мои истины настолько глубоко и лично, что его слова и поступки бьют ровно по этим местам. Меня злит, что он уже забрал у меня так много еще до того, как я по-настоящему это осознала, вплоть до этого самого момента. И я ненавижу то, что именно я сама отдала ему всё это.

Подъезжая к отелю с ощущением полного поражения, я решаю, что, возможно, так даже лучше. Истон оказал мне услугу, оттолкнув так жестоко. Иначе я, возможно, всю жизнь задавалась бы вопросом, что могло бы быть.

Где-то в глубине души мелькает мысль: а вдруг он сделал это намеренно. Оттолкнул меня, чтобы уберечь от еще большей боли. Потому что, несмотря на его отвратительное поведение за последние шесть часов, он именно такой человек — способный на жертву ради другого.

И ненавижу то, что никогда не узнаю, правда ли это.

Но одно я знаю точно.

Пора ехать домой.