Stuck in the Middle with You

Натали

— Какого хуя?! — рявкает Истон, когда мы пролетаем мимо очередного дорожного знака на шоссе. Я пытаюсь его разглядеть, чувствуя себя не менее растерянной, чем в прошлый раз. В следующую секунду Истон резко бьет по тормозам. Меня дергает вперед, а он, высунувшись в открытое водительское окно, орет:

— Идиот!

Ничего удивительного, ровно то же самое он уже выдал в адрес каждого водителя до этого. Он бросает на меня взгляд, и в этот момент мимо нас на опасно близком расстоянии проносится еще одна машина, тут же ныряя в соседний ряд.

— Ты вообще видела, какое тут ограничение скорости?

Я вглядываюсь в обочину, выискивая очередной знак, и пытаюсь уложить это в голове.

— По-моему, тут сразу четыре ограничения. Всё зависит от типа транспорта и от того, день сейчас или ночь.

— Ты, блядь, серьезно?

Я пожимаю плечами.

— Ну… я бы просто ехала в потоке?

Едва я это произношу, как вокруг нас размытым вихрем проносятся сразу несколько машин, будто мы внезапно оказались на трассе Формулы-1.

— В потоке?! — взвизгивает Истон, уставившись на меня с откровенным недоумением, а я прикусываю губы, чтобы не расхохотаться.

— Значит, предполагаю, вот он — минус того, что большую часть жизни у тебя был личный водитель?

— Даже не начинай, — отрезает он. — Я проехал, мать его, почти по всем трассам с тех пор, как мы выехали из Вашингтона. И это ни хрена не нормально и уж точно не допустимо!

Он сидит как струна, спина прямая, взгляд мечется по шести полосам, пальцы до побелевших костяшек вцепились в руль. Потом он косится на меня и замечает мою едва сдерживаемую улыбку.

— Тебе смешно? Думаешь, это смешно? Это нихрена не смешно!

— П-п-прости, — выдыхаю я. — Я просто… никогда не видела тебя таким взвинченным.

— Ремень пристегнут?! — Он даже не смотрит в мою сторону, глаза прикованы к дороге.

— Да, Истон.

— Перепроверь! Я серьезно, Натали! — орет он, когда очередная машина резко врезается перед нами, едва не задев бампер.

Следом вырывается длинная, витиеватая тирада ругательств, настолько красочная, что я почти уверена, половина из них вообще не на английском.

И тут меня прорывает. Долго сдерживаемый смех вырывается наружу, и секунд через тридцать я уже хохочу в голос.

— Натали, это не смешно, — ворчит он. — Убери нас отсюда к чертовой матери!

Я открываю навигатор и быстро выбираю маршрут, уводящий нас из города, прекрасно понимая, что дальше легче всё равно не станет.

— Натали!

— Да я уже! — отмахиваюсь я. — Господи, Краун, если ты так ведешь себя в стрессовых ситуациях, мы бы точно не выжили, заблудись мы в австралийской глуши, — поддеваю я.

Меня снова накрывает смех, но его отчаянная просьба резко обрывает его:

— Пожалуйста, детка, пожалуйста, — почти стонет он. — Уведи нас с этой ебаной трассы.

— Я уже, — отвечаю я мгновенно, всё еще оглушенная тем, как он назвал меня, пока на экране появляются указания маршрута.

Он мечется взглядом между зеркалом заднего вида, боковыми зеркалами и дорогой, а мой пульс продолжает ускоряться, удар за ударом.

Он говорил это и раньше — тогда, в близости, в моменте. Я знаю, почему сейчас это прозвучало иначе. Всё дело в том, как он это сказал — так естественно, будто мы уже существуем как «мы», будто я уже принадлежу ему в самом интимном смысле.

И еще потому, что я слишком сильно хочу, чтобы это было возможно. Хочу, чтобы это оказалось правдой.

Надежда, циркулирующая во мне, приводит меня к тому же самому губительному выводу, которого я избегала, сдерживала, обходила стороной, игнорировала и оплакивала с того самого дня, как уехала из Сиэтла.

Я хочу принадлежать Истону.

Я хочу, чтобы мы существовали.

И снова — я хочу того, чего мне нельзя.

***

После нашей очень короткой и по-настоящему пугающей поездки за пределами центра Далласа мы оказались в Форт-Уэрте — иронично, прямо у одной из местных туристических достопримечательностей. По моей инициативе это было The Herd — ежедневный перегон длиннорогого скота, который проходит дважды в день в историческом районе Stockyards[84].

После небольшой прогулки по магазинам, тоже по моей инициативе и ради анонимности, Истон сумел договориться о том, чтобы для нас закрыли крошечную террасу мексиканского ресторана, выходящую прямо на улицу. Растительности там ровно столько, чтобы укрыть нас от любопытных взглядов. Мы вроде бы остаемся в стороне от публики и в то же время чувствуем себя внутри происходящего. День тянется в ленивом, неторопливом ритме: мы по очереди потягиваем запотевшие кружки светлого пива и воду, методично расправляясь с бесконечными порциями чипсов с сальсой.

Даже несмотря на толпы, собирающиеся на улице к началу перегона скота, я чувствую себя на удивление спокойно. Вряд ли кому-то придет в голову, что Истон Краун может разгуливать здесь в огромной ковбойской шляпе с широкими полями, надвинутыми прямо на Ray-Ban’ы. Тем более что поверх футболки он накинул вышитую вестерн-рубашку и завершил образ черными ковбойскими сапогами с металлическими носами.

— Твоя маскировка выглядит нелепо, — поддеваю я, делая глоток из кружки.

Истон бросает на меня многозначительный взгляд, пока бахрома на моем жилете чирлидерши Dallas Cowboys[85] раскачивается прямо над миской с сальсой. Традиционная сине-голубая рубашка с длинными рукавами, завязанная прямо под грудью, оставляет открытым весь живот до низко сидящих джинсов. И я ловлю себя на том, что благодарна тысячам скручиваний, на которые меня вдохновил Истон и которые стали основой для моих недавних тренировок.

Поправив свою ослепительно белую шляпу Stetson[86], я вытягиваю ноги и с удовольствием разглядываю новые сапоги. Сапоги, которые обошлись мне в круглую сумму и уж точно не будут пылиться без дела.

С тех пор как мы целыми и невредимыми выбрались из Далласа, между мной и Истоном в воздухе чувствуется легкость. Саундчек и подготовка позади, и у нас впереди целый день, который можно просто провести вместе — без давления, без лишних мыслей и забот. Именно здесь мы наконец находим свой ритм, без давления и необходимости как-то определять наши отношения. Моя защита опускается легко и почти незаметно, даже несмотря на то, что каждая минута рядом с Истоном продолжает угрожать самому ее существованию.

— Ты не собираешься сказать, что я выгляжу нелепо? — спрашиваю я, удерживая ладонью край белоснежной шляпы, скрывающей мои пушистые кудри, и чуть наклоняю поля в подобии правильного ковбойского приветствия.

— Нет, — его улыбка исчезает в кружке, когда он делает глоток пива.

— Почему?

— Потому что это не так.

— Серьёзно? — я отодвигаю стул и встаю, с нарочитым размахом проводя рукой вдоль себя. — Одно дело — быть вежливым, и совсем другое — приукрашивать из жалости. Я угробила кучу денег на весь этот прикид и больше никогда его не надену. Ну… кроме сапог.

— Я бы заплатил за них, Натали.

— Но мы же этот спор уже закрыли… — я «выдергиваю» воображаемые револьверы с бедер и дую в стволы, — быстро… — проворачиваю их в руках и «убираю» обратно, — четко и без лишних разговоров, верно, партнер?

Его ноздри едва заметно раздуваются, и я почти уверена: если бы он сейчас опустил очки, меня бы пригвоздил тот самый убийственный ореховый взгляд. Должна признать, видеть его заведенным — чертовски сексуально, даже несмотря на то, что весь этот образ для него совершенно нехарактерен. И, как ни странно, он ему очень идет. Впрочем, Истон мог бы прикрыть свое хозяйство хоть банановым листом и всё равно выглядел бы умопомрачительно.

— Натали?

— А? — я на секунду теряюсь, торопливо прогоняя из головы образ обнаженного Истона с этим банановым листом и снова фокусируясь на происходящем.

— Оно того стоило? — спрашивает он, и в голосе отчетливо слышится самодовольство.

Я виню жару. Жара делает людей безумными. Яркий пример — я, разгуливающая по центру Форт-Уэрта в образе ковбойши и с нетерпением ждущая парад коров.

— Так что, стоило? — повторяет он.

— Я уже решила, что да, — делаю еще глоток пива. — О, знаю! Я могу надеть это еще раз… для ролевых игр с будущим мужем. Он, кстати, будет болеть за Dallas Cowboys.

Он усмехается.

— Удачи с поисками.

— Надеюсь, ты имел в виду фаната Cowboys, а не мужа, — прищуриваюсь я. — И вообще, это кощунство, сэр. Это команда Америки.

— Так ее называют только фанаты Cowboys.

— Да ладно. Спорим, в этом году они возьмут Супербоул?

— Принимаю спор.

— То есть в футболе ты всё-таки разбираешься?

— Я достаточно наблюдал, чтобы понять: большинство либо обожает Cowboys, либо терпеть их не может. Чаще второе.

— Неважно. Если отбросить Cowboys, то нелюбовь к Texas Longhorns[87] — это уже полный провал. Ва-ва-вааа, — передразниваю я звук гудка из телевикторины.

— Это серьезные требования, Батлер, — сухо замечает он. — Ты себя явно не недооцениваешь.

— Эй, ворчун, выпей уже, — поддеваю я. — Это жара делает тебя таким раздражительным.

— Или, может, причина в одной жужжащей синей пчеле, которая ни секунды не может усидеть на месте, — парирует он.

— Ладно, — вздыхаю я. — Шоу уже закончилось, но имей в виду: грандиозный финал ты пропустил, — дразню его, снова усаживаясь и снимая шляпу. — Сегодня хороший день.

Я делаю еще глоток пива. Легкий хмель приятно растекается по телу, пока я впитываю самый настоящий техасский опыт, рядом с любимым рок-звездой-ворчуном.

— Хотя я всё равно не понимаю, в чем кайф такого образа жизни, — говорю я и смотрю сквозь чугунные перила под ящиками с густым зеленым плющом. На другой стороне улицы двое ковбоев садятся верхом на ухоженных лошадей, полностью экипированные, включая кожаные чапы.

— Почему? — интересуется Истон. — Что именно тебе не нравится?

— Во-первых, это выглядит… крайне некомфортно. Постоянно в пыли, работа под палящим солнцем, и весь день смотришь коровам под хвост. Полдня мечтаешь вдохнуть свежий воздух, а вместо этого вдыхаешь запах их навоза. Фу. Спасибо, но нет.

Истон смеется в голос, а я поворачиваюсь к нему и улыбаюсь. Он сидит рядом, закинув ноги в своих ковбойских сапогах на темно-синий стол с красной плиткой, скрестив их в щиколотках.

— И где же в этом награда? — пожимаю плечами. — Звездные ночи в одиночестве, Home on the Range[88] у костра и губная гармошка в придачу? Как по мне, жизнь довольно одинокая.

— Только если судить о жизни ковбоя по паре вестернов, которые ты видела, — усмехается он.

— Во-первых, если я когда-нибудь и видела вестерн, то исключительно по чистой случайности. Клянусь, — отмахиваюсь я. — И да, я понимаю, что там всё сложнее. Просто со стороны это выглядит как куча работы с минимальной отдачей. Хотя какая-то часть всего этого фольклора наверняка правдива, иначе он бы не стал классикой. Уверена, тебе бы зашло. Ты же у нас одиночка.

Я тянусь к своему пиву, и в этот момент его улыбка исчезает. Он перехватывает бокал и ставит его рядом с собой, вне зоны досягаемости.

— Давай на минуту притормозим.

— Я вообще-то выпила всего один, — защищаюсь я. — И между ним и этим ты заставил меня выпить четыре стакана воды.

— Не просто так. Всего минутку, — добавляет он мягче. — Ладно?

— Ладно, — прикусываю губу.

Он наклоняется и придвигает мой стул ближе к себе. Душный летний воздух тут же будто сгущается. Я провожу влажными ладонями по джинсам, чувствуя, как пот стекает по шее.

— Ты что, собираешься со мной поругаться?

— Дорога оказалась такой, какой ты ее себе представляла? — спрашивает он, уходя от ответа.

— В каком-то смысле да, но я понимаю, что там куда больше всего, — отвечаю я.

Вспоминаю, как прошлым вечером он бросал предупреждающие взгляды Тэку, когда тот начал рассказывать байки с дороги. Если честно, мне пока страшно узнавать, есть ли у Истона свои истории.

— Ладно, — соглашается он слишком легко, подозрительно легко.

Я невольно слежу за каплей пота, скользящей по его кадыку, прежде чем она исчезает под цепочкой с крестом.

— Скажи, почему ты написала ту статью.

Вопрос застает меня врасплох. Он мягко поднимает мой подбородок пальцами, заставляя посмотреть на него.

— Это было… скорее из разряда «а что, если». Я вообще не думала, что ее кто-то увидит.

— Но ты хотела, чтобы ее увидел я.

— Я хотела, чтобы ты знал, что я понимаю твою позицию. И если бы у меня был шанс встать на твою сторону и защитить твое право на частную жизнь, я бы сделала это именно так.

— Значит, поэтому?

Я киваю.

— Да. Конечно. Я просто хотела, чтобы ты понял: я тебя понимаю.

Краем глаза я замечаю, как за оградой через дорогу начинают собираться первые длиннорогие быки.

— О, смотри! Началось.

Я вскакиваю на ноги, и Истон медленно поднимается следом. Мы подходим к кованому ограждению, отделяющему нас от стремительно заполняющейся улицы. Он встает прямо за мной, достаточно близко, чтобы мы не привлекали внимания. Мое плечо касается его груди, его запах окутывает меня, а по спине разливается тепло.

Большим пальцем он смахивает каплю пота у меня с поясницы, у самого края джинсов. От этой неожиданной нежности мои губы непроизвольно приоткрываются.

Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на движении за оградой, но слишком остро чувствую каждое его прикосновение, особенно когда его палец медленно, почти лениво, скользит вдоль моего позвоночника.

Полностью поддавшись его близости, чувствуя, как его губы всего в нескольких сантиметрах, я ощущаю, как учащается пульс. Он убирает влажные пряди волос с моей шеи и тихо выдыхает. Я закрываю глаза, пытаясь вдохнуть хоть каплю самообладания и упрямо не смотреть на него.

— Началось, — хрипло произношу я, кивая в сторону улицы, чувствуя себя капитаном Очевидность.

Истон продолжает медленно вести большим пальцем по моей спине, пока ковбои эффектно раскручивают лассо над головами и начинают выводить массивных быков на дорогу. Всё действо длится всего пару минут. Я хмурюсь и оборачиваюсь к Истону. Его лицо отражает то же недоумение. А уже в следующую секунду мы оба разражаемся смехом.

— Это было, блядь, так разочаровывающе, — фыркаю я, когда мы возвращаемся к столику. — Хорошо хоть деньги за это не платили.

Истон пожимает плечами.

— Думаю, смысл был не столько в самом зрелище, сколько в опыте. Увидеть что-то настолько из старого мира посреди нового.

— Я понимаю, но, — я оглядываюсь и вытираю лоб, — возможно, оно не стоило двух часов, проведенных в техасском аду, в ожидании этого момента. — Я поднимаю волосы и обмахиваю шею рукой, пытаясь хоть немного остыть.

— Но тебе ведь было весело?

Наши взгляды встречаются и задерживаются.

— Мне с тобой всегда весело.

— Хорошо, — тихо говорит он и тянется ко мне. Одним уверенным движением усаживает меня к себе на колени, и я оказываюсь сверху, оседлав его.

От неожиданности и этой слишком откровенной близости на людях я резко оглядываюсь по сторонам, но он мягко останавливает меня, обхватив ладонью мое лицо.

— Я могу делать с тобой всё что угодно, черт возьми, пока ты смотришь на меня вот так.

Его взгляд приковывает меня к месту, лишает движения. Его голос и слова проходят сквозь меня, отзываясь внутри.

— Истон… — выдыхаю я, потому что всё вокруг неизбежно тускнеет рядом с ним.

— Я позвонил тебе во второй раз, потому что вспомнил, каково это. Потому что хотел почувствовать это снова. Вот и всё.

— Это совсем не просто, — задыхаюсь я, пытаясь подняться, но он мягко удерживает меня, положив ладони мне на бедра.

— Значит, пришло время ссориться, — резко говорит он.

— Нам не обязательно ссориться, мы же договорились…

— Нет. Это ты решила. А я позволил. Потому что ты могла прямо вчера мне отказать, но не сделала этого. Ты не отказала, прекрасно понимая, что я захочу… и попытаюсь… поцеловать тебя, прикоснуться к тебе… трахнуть тебя.

Он крепко берет меня за подбородок, приподнимает лицо и ведет пальцем вдоль моей шеи.

— У меня нет потребности звонить друзьям и делиться с ними своими взлетами и падениями. Я не скучаю по ним так, чтобы это жгло изнутри и не давало спать по ночам. И я, блядь, не сажусь за руль и не еду часами в надежде, что они согласятся провести со мной пару дней. И уж точно не дрочу на мысли о том, как они кончают на моем члене.

Его голос становится ниже, жестче.

— Я не чувствую подобного к своим друзьям, Натали. Ни к близким, ни к каким бы то ни было еще. Так что попробуй назвать меня своим, блядь, «близким другом» еще раз, — предупреждает он. — Только попробуй, черт возьми.

— Это всё, чем мы можем быть. Понимаешь? — шепчу я, и голос предательски дрожит.

— Ну если всё, что ты предлагаешь, — это дружба, то ты, мягко говоря, хреновый друг для начала. Потому что те, кого я называю друзьями, хотя бы отвечают на звонки.

— Я уже объясняла, еще до того, как уехала из Сиэтла. Ты даже не читал те письма…

— Ты про письма почти тридцатилетней давности? Которые, возможно, вообще не имеют никакого отношения к нам здесь и сейчас?

Я качаю головой.

— Ты не понимаешь, что говоришь. Они до сих пор не дают мне покоя. Каждый день. Может, если бы ты их прочитал…

— Это прошлое, Натали.

— Прошлое наших родителей, которые чуть не поженились, Истон, — резко отвечаю я. — Если бы ты просто прочитал…

— Я смотрю на тебя и, если честно, мне плевать. Мне было физически больно, когда ты захлопнула передо мной дверь.

— Мне тоже было больно. Но, пожалуйста, пойми, я всё равно не могу быть с тобой.

— Можешь. Ты просто не хочешь. И это разные вещи. Я бы оставил эту тему, но я знаю, что ты ко мне чувствуешь. Ты не хочешь, чтобы всё сводилось к дружбе, ровно так же, как и я.

— Не смей говорить за меня, — огрызаюсь я.

Его ноздри раздуваются, когда он поднимает нас обоих, а затем аккуратно ставит меня на ноги. В его взгляде хаос, даже при всей осторожности движения.

— Мне не нужно ни хрена ничего предполагать. Ты уже всё сказала. А даже если бы не сказала, я всё равно бы знал.

— О чем ты? — выдыхаю я.

Он отступает на шаг, вытаскивает кошелек и бросает на стол несколько купюр. С опущенным взглядом застывает на месте, будто разглядывает узор плитки под ногами. Проходит долгая секунда, прежде чем он медленно поднимает глаза.

И в них пустота.

От пропасти, возникшей между нами за эти считаные мгновения, у меня сжимается желудок. В нем больше нет ни капли тепла. Он выходит из игры.

— Нахер всё. Поехали.

— Что значит «нахер всё»? — тихо спрашиваю я. — Ты сейчас имеешь в виду «нахер меня»?

Он хватает со стола ключи от внедорожника и резко разворачивается. Его слова продолжают резать, даже когда он уже уходит. Я тихо зову его по имени, но он не оборачивается.

Распахнув облупленную синюю калитку патио, он выходит наружу и широким шагом направляется к парковке, туда, где мы оставили машину.

С ощущением приговора я плетусь следом, балансируя с нашими сумками, пока он молча не забирает их у меня и не усаживает меня в салон, захлопнув дверь.

Дорога назад проходит в мучительной тишине, если не считать оглушающей музыки. Мы застряли в этом мучительном промежутке, по разные стороны друг от друга, и это сводит меня с ума. Наше время снова утекает сквозь пальцы. С каждой милей, возвращающей нас к реальности, паника нарастает, и время, которое у меня есть наедине с ним, стремительно ускользает.

Потому что завтра я снова окажусь там же, где была два месяца назад. Снова начну прокручивать нас по кругу. Зацикливаться на нем, на его прикосновениях, на взгляде, на том, как он смотрит на меня, на его шепоте. Снова оплакивать то, что могло бы быть.

И сама мысль о том, что этот круг может повториться, невыносима. Но я ничего не могу с этим сделать.

Теперь я понимаю, что всё это время врала самой себе, убеждая себя, будто после Сиэтла пытаюсь двигаться дальше. Голова старательно подсовывала мне эту версию, но сердце всё это время цеплялось за надежду — за шанс снова его увидеть.

И вот он здесь. Сейчас. Всё еще на расстоянии вытянутой руки.

Он подтвердил каждое чувство, за которое я себя корила и высмеивала. Он говорит, что скучал. Говорит, что хочет большего. Что хочет нас — настоящих. А я снова захлопываю эту дверь перед нами.

Я замечаю, как на его лице появляются тени, которых не было еще вчера. Вспоминаю свет в его глазах, когда он за мной заехал. Его расслабленную осанку. Легкие улыбки, которые он тогда раздавал так щедро и свободно.

Боже… это ведь было всего лишь вчера?

Не осталось и следа от того Истона, и именно эту утрату я переживаю сильнее всего. Я убавляю громкость и решаюсь сказать то, что теперь звучит запоздало:

— Я всё это время думала о тебе.

Его лицо остается непроницаемым. Взгляд прикован к дороге.

— Дни, которые я провела с тобой, — одни из самых незабываемых в моей жизни, Истон. Но моя позиция не изменилась. И только потому, что я не могу причинить боль отцу таким образом. Я понимаю, что для тебя это не аргумент… и мне так хочется, чтобы я смогла заставить тебя это понять.

Он прикусывает губу, напряжение проступает в чертах лица. В этот момент на консоли вибрирует телефон, на экране высвечивается имя Джоэла. Я поднимаю его и протягиваю Истону, но он выхватывает телефон из моих рук и бросает на пол у моих ног.

И тогда я понимаю: для него всё кончено.

Мои слова больше ничего не значат.

Я его потеряла.

Тяжелое, тревожное чувство оседает в груди, и я произношу последнее:

— После концерта я доберусь домой сама.