Worldstop

Натали

Оглушена. Другого слова не подобрать.

Именно так я чувствовала себя в первые полчаса концерта.

Ни одно видео и ни одна запись в сети не передают и десятой доли того, каким Истон оказывается на сцене. Ни он сам, ни группа в целом. Уже через несколько минут стало ясно: если бы я упустила этот момент, это была бы настоящая потеря. Истон говорил, что они хорошо сыгрались и продолжают шлифовать звук, но, слушая их сейчас, мне трудно представить, как это вообще может стать лучше.

Его сценическое присутствие — не просто выступление. Это опыт. Почти физическое ощущение. В сочетании с вокалом и музыкой оно затягивает, лишает опоры и полностью приковывает внимание.

Он вышел на сцену сразу на максимуме, без раскачки, будто она была создана именно для него. Настоящий, природный шоумен. И меня накрыло мгновенно — жаром, тянущим, почти болезненным притяжением.

На нем была та же одежда, что и днем, когда он заехал за мной, но под светом сцены она вдруг обрела совсем другой смысл. Чистый рок-н-ролл. Кепка по-прежнему сидела задом наперед, кончики волос уже через несколько песен потемнели от пота, а футболка облепила его рельефную грудь.

Спрятавшись сбоку сцены, между первой и второй кулисой, я и правда оказываюсь в лучшем месте во всем зале — вне поля зрения публики. Отсюда я вижу каждое выражение его лица, каждый момент, когда он закрывает глаза. Чувствую каждый сдвиг интонации, каждую эмоцию, которую он проживает сам и тут же передает залу — легко и естественно, как человек, для которого сцена давно стала родной. Господи, помоги мне.

К середине сета поражает другое: у всей группы всё та же энергия, что и в самом начале. Будто они не отыграли половину концерта, а только разогреваются.

Ненадолго перевожу взгляд на остальных.

Тэк по-прежнему настоящий двигатель за барабанами — мощный и безошибочно точный. Эл-Эл ведет соло, двигаясь вдоль края сцены; его винтажная, выцветшая гавайская рубашка распахнута, а каждая нота вытянута с кристальной четкостью. Сид держится по другую сторону сцены — менее экспрессивный, почти неподвижный, но его бас уверенно держит ритм и при этом провоцирует, цепляет.

Но окончательно сносит всем крышу именно он — человек в центре сцены.

Большую часть этой песни, Tumble Dry, Истон держит микрофон обеими руками, превращая его в свое главное оружие, и уносит зал призрачной мелодией и режущими, беспощадными строками.

Я раскачиваюсь на месте, всего в каких-то трех метрах от него, пою вместе с ним и позволяю восторженной фанатке внутри меня взять свое.

Они превзошли все мои ожидания. Я уже с тоской думаю о том моменте, когда закончится второй концерт, и всё же благодарна за то, что мне подарят еще один.

Еще один. Этого должно хватить, Натали.

Сбросив каблуки, которые надела перед концертом, я вскидываю руки над головой в безудержном восторге. Пот стекает по спине, и я позволяю себе полностью отдаться моменту.

Голос Истона разливается по залу, как лава, заполняя собой весь шеститысячный амфитеатр, набитый до отказа. В начале концерта, выглянув из-за кулис, я заметила: первые ряды почти целиком заняты женщинами. В их взглядах — чистое поклонение, словно, протяни он руку, и он исцелит их всех. Для них, в эти несколько минут, он действительно заслуживает этих голодных, благоговейных взглядов.

Для меня он тоже мог бы стать лекарством, если бы я позволила себе признать нарастающую боль и бросилась к нему, чтобы хотя бы на время заглушить ее.

Но я не идиотка.

Я уже сделала глоток и слишком хорошо знаю, какая жажда следует за ним. Истон теперь принадлежит миру. И ради него, и ради себя я должна прожить этот момент здесь и сейчас, потому что он мимолетен. Он устремлен к орбите, а мои корни прочно в земле.

Отказываясь позволить этим мыслям испортить настроение, я кричу вместе с толпой, снимаю бесконечные минуты видео, а потом убираю телефон. Последние песни этого концерта я оставляю только для памяти.

Как журналисту, мне иногда сложно определить, какие моменты стоит прожить, а какие зафиксировать с кристальной ясностью, чтобы потом переработать их в тексте. Но этот момент — безусловно мой. И он хотел, чтобы я была здесь. Натали Батлер, а не Натали Херст. Даже если по сути это один и тот же человек.

Закрыв глаза, я растворяюсь в словах, беззвучно повторяя строки в такт. И когда открываю их и ловлю взгляд Истона, направленный прямо на меня оттуда, где он поет, воздух будто разом выбивает из легких.

Вот же засранец.

Я слишком близко к огню. И знаю, чем это для меня закончится, если я позволю себе сделать шаг. Эта мысль не дает покоя.

История стара как мир, если говорить о человеческой природе.

Я хочу то, чего не могу иметь.

И в тот же миг его тихое электричество разливается по моему телу, захватывает меня целиком. Волоски на руках и на затылке встают дыбом. Я вдыхаю напряженный воздух между нами, и воспоминания накрывают волной — его взгляд, наполненный желанием, то, как мы обнажались друг перед другом, разбирали себя на части, изучали, а потом так легко снова собирались воедино.

Я проживаю эти секунды каждой клеткой, пока он целиком удерживает меня своим вниманием. Гитара остается за спиной, хриплые, нутряные строки тоски льются с его губ. Затем давление его взгляда медленно ослабевает, глаза закрываются, и в голосе проступает неоспоримая боль, когда он допевает последнюю строку. Сразу после этого сцена погружается во тьму.

Когда свет загорается вновь, я окончательно теряюсь. Он накрывает меня с расстояния в несколько шагов — полностью, с головы до ног. Желание к нему взмывает почти до предела.

С усилием загоняя свои эгоистичные порывы поглубже, я улыбаюсь и начинаю хлопать, подхватывая оглушительный рев зала. Даже не видя публику, я физически ощущаю связь между Истоном и людьми перед сценой — ту самую любовь, о которой он говорил с таким теплом. И более того, когда он окидывает взглядом толпу, впитывая этот момент, я вижу на его лице чистую, неподдельную радость, с которой он вступает с ними в контакт.

— Спасибо всем, кто сегодня пришел, Оклахома, — он кладет ладонь на грудь, и его взгляд на секунду находит мой. — Я так рад, что вы здесь.

— Я тоже, — беззвучно отвечаю я, всё еще спрятанная за кулисами, снова задавая себе тот же вопрос.

Как, черт возьми, мне устоять перед этим мужчиной?

И как вообще кто-то может перед ним устоять?

И именно в этот момент я решаю: боль того стоит. Хотя бы ради того, чтобы знать его. Видеть, как он начинает свой путь — жизненный и профессиональный, просто потому, кто он есть.

На мгновение я даже допускаю мысль, что однажды между нами возможна какая-то форма дружбы. Но она рассыпается в прах в ту же секунду, как в памяти вспыхивает другой образ. Он нависает надо мной в студии, одной рукой сжимает край дивана, другой удерживает мой подбородок. Его красивые черты искажены наслаждением в тот миг, когда он пульсирует внутри меня.

Здесь и сейчас, Нат. Здесь и сейчас.

Эти драгоценные минуты рядом с ним, возможность быть свидетелем начала его пути, станут для меня утешением в тот момент, когда мне придется вырвать себя из его жизни во второй раз.

Вот он — тот самый сладкий момент. Точка равновесия между узнаваемостью и полной, неизбежной звездной славой, которая вот-вот накроет его с головой. Всего за несколько месяцев ему удалось собрать такую аудиторию, что к финалу своего первого турне на фургоне он уже выступал перед полным стадионом. Через год я вряд ли смогу подойти к нему так близко, если вообще смогу. Это знание тревожит меня за него. Потому что, закончив тур, он почти наверняка окажется втянут в уровень известности, которого сам не хочет.

Ирония в том, что сейчас, на сцене, он выглядит абсолютно спокойным. Я знаю, он в гармонии, потому что, несмотря на все страхи, которыми делился со мной, его связь с этими людьми стала для него утешением.

— Давайте поддержим REVERB! — кричит Истон. — На басу — Сид Патель, на соло-гитаре жжет Эл-Эл Гаррисон, а за барабанами — чертов Тэк Гаррет!

Он кивает в сторону группы, представляя их, а потом снова обращается к ним:

— Ну что, еще одну?

Его взгляд мечется между Эл-Элом, Тэком и Сидом. Они отвечают готовностью, их лица загораются от реакции зала. Мне безумно нравится, что он не стал устраивать этот напыщенный уход со сцены с молчаливым требованием оваций ради биса — это не в его стиле.

На его полных губах появляется лукавая улыбка, и от одного ее вида во мне вспыхивает острое, знакомое желание. Он легко перекидывает блестящую черную гитару вперед, будто это ничего не стоит, и переход выглядит совершенно естественным.

Я задерживаю дыхание, вместе со всем залом, в ожидании того, какой кавер они сыграют. До этого он уже прошелся по разным эпохам и жанрам и успел наделать еще больше шума благодаря одному из недавних бисов, где разнес рэп-трек так, будто читал его всю жизнь.

Я, наверное, пересматривала то видео раз сто и каждый раз ловила себя на одном и том же чувстве гордости за него. Похоже, за что бы он ни взялся, он попадает точно в цель.

Истон наклоняется к микрофону, пока зал продолжает реветь. Его ответная улыбка только подливает масла в огонь, но спустя пару секунд шум всё же стихает. Он готовит медиатор.

Свет гаснет во второй раз, и в темноте раздается его протяжный голос:

— В те немногие минуты, что у нас еще остались, мы хотим поговорить с вами начистоту. На языке, который будет понятен каждому в этом зале.

— О Боже мой! — я буквально подпрыгиваю на месте, когда свет снова вспыхивает, а Истон с ходу врезает первые аккорды Cult of Personality[77].

Глаза намертво прикованы к нему. Меня накрывает восторг — я непроизвольно качаю головой, раскачиваюсь на каблуках, волосы разлетаются по лицу, а арена взрывается безумным ревом.

Истон врывается в соло так, будто гитара — продолжение его тела. Он раскачивает головой, перебирая струны, и вместе с Эл-Элом выдает номер без единой осечки. В какой-то момент я полностью теряю ощущение себя. Группа не упускает ни одного слоя композиции, все четверо просто сносят крышу всему гребаному залу.

Как и я, подозреваю, большая часть публики, родившейся уже после 2000-х, слышит эту песню впервые. Хотя, возможно, и нет. Потому что, если Истон чему-то и научил меня за наше короткое время, так это тому, что музыка, какой бы датой она ни была помечена и к какому бы жанру ни относилась, по-настоящему не стареет.

Сейчас я понимаю это как никогда ясно. Истон доказал это на деле — сделал эту музыку вечной и для меня. Включая эту песню.

Это откровение, по сути, уже ни для кого не новость. Истон не просто обходит по продажам почти всех мейнстримных артистов — он ломает возрастные границы, находя отклик сразу у нескольких поколений. Подобное удавалось очень немногим. Как он сам говорил мне тогда в машине, он создает общее пространство, точку соприкосновения для всех. Зная его и его отвращение к медиа, я даже не уверена, что он сам это осознает.

Я едва успеваю вдохнуть, как песня обрывается, и зал взрывается ревом, органично требуя бис, которого Истон не дает. Занавесы сходятся, загорается жесткий свет «на выход», а я подпрыгиваю на носках, переполненная адреналином. Эйфория накрывает с головой, кожа блестит от пота, и меня разбирает истерический смех, когда я понимаю, что застряла между первым и вторым занавесом, которые уже закрываются.

— Ох, черт! — произношу я с напускным британским акцентом. — Я бы с радостью поаплодировала вам, джентльмены, но, кажется, не могу выбраться!

Меня резко накрывает знакомый запах Истона, и следом звучит его мягкий, грудной смешок, а в следующую секунду он уже рядом. Полотна колышутся вокруг, когда он идет ко мне, и мгновением позже я прижата к нему. Мы сталкиваемся телами, он обхватывает мой затылок и захватывает мой рот своим.

Его нетерпеливый поцелуй вырывает из меня стон — глубокий, выстраданный за два мучительных месяца ожидания. Истон тут же пользуется этим, его язык прорывается между моих губ, вторгаясь.

Я прижимаюсь к нему за секунды, а он легко собирает нас в одно целое, играя мной без усилий. Я тяну его за волосы, чувствую вибрацию на языке и жадно отвечаю, пока его кепка глухо падает на пол. Разгоряченная, влажная, ноющая, я стону ему в рот, и он затягивает меня всё глубже в поцелуй, методично ломая мою оборону, пока я не повисаю на нем, уже не в силах держаться сама.

Наши языки яростно сплетаются, и лишь затем он отрывается, пристально глядя на меня, и низко выдыхает:

— Черт, Красавица.

Задыхаясь, я смотрю на него широко распахнутыми глазами; между ног пульсирует требовательное, острое напряжение.

— Черт бы тебя побрал, Краун, — бормочу я, пытаясь взять себя в руки. — Ты уже играешь грязно.

— Нет, — он проводит языком по моей нижней губе и на мгновение зажимает ее зубами. — Пока нет. — Его нос касается моего. — Даже близко нет. Но не сомневайся — я могу.

— Это не игра, — хрипло шепчу я.

Он мгновенно становится серьезным, отступая на полшага, чтобы я ясно увидела его взгляд.

— Нет, не игра. Ты пробила дыру в моей гребаной груди в Сиэтле, а потом оставила меня в темноте, одного разбираться с тем, чем ее заполнить.

Его признание снова тянет меня к нему, но он отпускает и тянется за кепкой.

— Ты всё время перебиваешь мои комплименты, — говорю я, пытаясь уйти от парализующей силы его слов.

Он улыбается, но эта улыбка не касается глаз. Вместо ответа он одевает кепку мне на голову, натягивая ее на мои взъерошенные кудри.

— Такое ощущение, будто тебе вообще плевать на мое мнение.

Что-то вспыхивает в его взгляде, и он наклоняется ближе, почти касаясь губами.

— Вот в этом всё и дело, Красавица. Со мной тебе редко нужно что-то говорить.

— Ты постоянно меня так называешь.

— Да. И именно поэтому я и поехал в Остин — забрать девушку, с которой познакомился. Потому что каждый раз, когда она открывается мне, я вижу только одно.

Он медленно проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— Чистую. Чертову. Красоту.

— О-о-о, — тяну я с нарочитым техасским акцентом, делая еще одну бесполезную попытку спастись. — Ты в этом, конечно, хорош. Тебе бы песни писать или что-нибудь такое. Женщины будут таять от таких слов…

— …пока другие ее части делают вид, что ничего не понимают, — сухо перебивает он, закатывая глаза.

Он наклоняет козырек кепки мне на глаза, на мгновение лишая обзора.

Сжав мою ладонь, он начинает выводить нас из тесного пространства между занавесями. Когда мы наконец выбираемся, я замечаю, что Эл-Эл и Сид уже закрывают кейсы, а Тэк успел наполовину разобрать свою установку. Шум зрительного зала по ту сторону занавеса почти полностью стих.

Как долго мы целовались?

— Это было охрененно! — выпаливаю я, пытаясь привлечь их внимание, и хлопаю в ладоши, обращаясь к группе. — Спорим на большие деньги, завтра вы будете во всех заголовках Оклахомы.

Сид и Эл-Эл улыбаются мне в ответ.

Пронзительные голубые глаза Эл-Эла на секунду задерживаются между мной и Истоном. Он всё понял. Уклоняясь от его слишком внимательного взгляда, я поворачиваюсь к Истону. На его лице чистое веселье.

Схватив его за руку, я приподнимаюсь на носки, требуя внимания, и тяну его ближе к своему уху. Он обнимает меня, прижимая к себе, и тепло его кожи пускает дрожь вверх по позвоночнику.

— То, что я собиралась сказать до того, как ты прервал меня своим языком, — это то, что выступление было невероятным, Истон. Во всех возможных смыслах. Спасибо, что поделился этим со мной.

Я отстраняюсь. Он облизывает губы и качает головой.

— Что? — тяну я, нахмурившись. — Моей похвалы всё еще недостаточно, ваше величество? Или ты всё еще считаешь, что я паршивый писатель?

— Ты правда ничего не понимаешь? — спрашивает он.

Я беспомощно смотрю на Джоэла, который стоит неподалеку на посту.

— Чего именно я не понимаю?

— Саму суть, — дразнит Истон и проводит костяшками пальцев по моей щеке.

— Тогда просвети меня, — говорю я, всё еще слегка ошеломленная. Вокруг суетятся люди, а между нами так и не исчезла близость, которая не дает мне сосредоточиться.

Грудь Истона приподнимается от беззвучного смешка.

— Ну? — подталкиваю я.

— Я работаю над этим, — бормочет он в тот момент, когда к нам подходит рабочий сцены с бутылкой воды. Истон берет ее, благодарит и осушает за несколько глотков. — Мне нужно помочь с разборкой и погрузкой, — добавляет он, запыхавшись.

— Чем я могу помочь?

— Ничем. Джоэл отвезет тебя в отель и поможет с заселением. Ты устала?

— Черта с два. Я хоть сейчас марафон пробегу, — я разворачиваю его кепку козырьком назад и делаю вид, что закатываю рукава. Его красивая улыбка возвращается.

— Давай позже поужинаем с ребятами в отеле. Часа через два?

Я прикусываю губу, чувствуя, как во мне снова поднимается энергия.

— Точно нельзя помочь? — показываю на себя. — У меня тут столько нерастраченной…

Истон приподнимает бровь, но тут из-за его спины врывается Тэк:

— А ты умеешь разбирать ударную установку?

— Я быстро учусь! — кричу я, обходя Истона и направляясь к Тэку, но в этот же миг Истон хватает меня за руку.

— Разбирай сам свою установку, придурок, — огрызается он.

Тэк, не поднимая головы, показывает ему средний палец.

И тут, через плечо Истона, я замечаю группу женщин, ожидающих у кулис. Ни одного мужчины поблизости. Джоэл перекрывает им обзор, шагнув вперед с вытянутыми руками, и мягко, но настойчиво оттесняет их назад.

Истон наклоняется ко мне, заставляя снова встретиться с его взглядом.

— Я не пытаюсь от тебя избавиться, Натали.

Я пожимаю плечами так, будто мне всё равно.

— Это не мое дело.

Его ноздри едва заметно раздуваются от раздражения, и он смотрит на меня холодным, прямым взглядом.

— Всё нормально, Истон. Это не моя территория, так что давай закроем тему.

Развернувшись, я ищу свои туфли прямо за занавесом и вытаскиваю их одну за другой. Без единого слова Истон кладет руку мне на бедро, поддерживая, пока я в них влезаю. Когда он отпускает, его пальцы скользят по коже. Я сглатываю и поднимаю глаза, в его взгляде та же интенсивность, которую я уже видела не раз.

Он наклоняется, так что мы оказываемся на одном уровне.

— Твои губы опухли от моего поцелуя. И я готов поспорить на большие деньги, что твои трусики сейчас абсолютно бесполезны. Может, найдем место за кулисами, где я объясню тебе всё нагляднее?

— Тебе не обязательно… говорить такие вещи, — чувствую, как шея заливается жаром, когда он приближается еще на шаг.

— Я никогда не говорю того, чего не хочу сказать. И ты это, черт возьми, знаешь. Увидимся через два часа.

Он уходит, оставляя меня с промокшими трусиками, туманом в голове, телом, которое кричит и требует разрядки, и сердцем, готовым вылететь на орбиту.

— Готова, милая? — внезапно раздается голос Джоэла рядом, выдергивая меня из ступора.

Я прищуриваюсь, глядя на него, а он сжимает губы, тщетно пытаясь скрыть улыбку.

— Ты правда ему ничего не сказал?

— Мне правда не пришлось, — отвечает он без пояснений и мягко направляет меня к выходу.

Обернувшись, я ловлю взгляд Истона: он убирает гитару в кейс, а затем переводит глаза на нетерпеливую группу женщин, ожидающих своего шанса. Его слова звучат у меня в голове, пока я провожу пальцами по всё еще покалывающим губам.

Я по уши влипла.

***

— Привет, пап, — говорю я, закидывая перегруженный чемодан на огромную кровать в номере. Он тут же начинает:

— Что за туманный текст и почему ты нас продинамила?

— Увлеклась материалом. Ты же знаешь, как это бывает.

— Знаю. Но мама злится. Она готовила.

— Извинись за меня.

— Ты на громкой связи, вредина, — тут же влезает мама, пока я расстегиваю чемодан и начинаю разбирать вещи.

— Простите, простите, — говорю я, и меня накрывает чувство вины. Я снова вру им обоим, и так пугающе легко.

— Тогда перенесем, — подключается папа. — Как насчет ужина в воскресенье?

— Не получится. Вам придется развлекать себя самим в эти выходные. У меня планы.

— С кем? — без тени стеснения спрашивает мама.

— Эдди, — тут же одергивает ее папа. — Это ее выходные и ее дело. Захочет — скажет.

— Ладно, — легко сдается мама. — Тогда переносим ужин на понедельник.

— Я буду. Я вас обоих люблю… очень.

— Мы тебя тоже, — отвечают они хором.

— И, пап… если захочешь посмотреть макет выпуска на эту неделю, я загрузила его перед уходом из редакции. Не уверена, что это именно то, что ты хотел, но он там.

— Я доверяю тебе, — говорит он тихо, с гордостью, и у меня сжимается сердце. — Уверен, всё в порядке.

— Ладно… спокойной ночи.

Они оба в ответ желают спокойной ночи, и я сбрасываю вызов, распластываясь поперек кровати с ощущением, что я — откровенно дерьмовый человек. Я знаю, что пользуюсь их безоговорочным доверием, но после всего, что я натворила, больше не чувствую, что его заслуживаю. Поцелуй Истона всё еще жжет мои лживые губы, и я в который раз убеждаю себя, что этот уикенд — всё, что я могу ему дать. Потому что всё мое будущее держится на том, чтобы этот секрет оставался именно секретом.

И пусть близость с семьей вплетена в мою жизнь намертво, я заставляю себя помнить: я всё-таки взрослая женщина. Женщина, которая не обязана отчитываться перед родителями за каждый свой шаг, особенно когда дело касается личной жизни.

Вина не отпускает, и я иду в душ, надеясь смыть с себя хотя бы часть стыда, параллельно пытаясь понять, как мне пережить и переждать ближайшие несколько дней.

Теперь, когда папарацци готовы платить бешеные деньги за любой личный кадр с Истоном, ставки куда выше, чем в Сиэтле. Риск оказаться по другую сторону объектива стал в разы реальнее, и мне нельзя быть замеченной с ним, ни при каких обстоятельствах на публике. Мое присутствие сегодня за кулисами, даже между занавесами, было безрассудством и откровенной глупостью. Мало того, Истон слишком часто искал меня взглядом, достаточно часто, чтобы любой, кто смотрит внимательно, особенно с натренированным, профессиональным глазом, мог начать что-то подозревать.

Неужели всё-таки кто-то что-то увидел? Вряд ли. Вряд ли кому-то удалось сделать нормальный кадр. Я стояла слишком далеко, почти утонув между занавесами. И всё же тревога медленно поднимается внутри, когда я быстро набираю сообщение.

Я: Сомневаюсь, что ужин хорошая идея.

ИК: Всё уже улажено.

Я: В каком смысле? Я даже не сказала тебе, почему сомневаюсь.

ИК: И не нужно. Я всё решил. Доверься мне и спускайся.

Я: Какой требовательный.

Точки появляются, исчезают… снова появляются и наконец приходит сообщение.

ИК: Я скучаю по тебе. Это я хотел сказать, когда позвонил в первый раз.

Сердце сбивается с ритма, но я всё же нахожу силы напечатать ответ.

Я: А во второй?

ИК: Может быть, расскажу, когда ты сядешь за стол.