Dead in the Water

Истон

Месяц спустя…

Чуть дальше бриджа[68] One Metallica[69] я улавливаю, как звук начинает «плыть», и поднимаю руку, останавливая разгон, который мы только что набрали.

В ответ раздается раздраженный срыв гитарного риффа и глухой удар крэша[70].

Раздражение вспыхивает мгновенно. Я оборачиваюсь к Тэку: он за барабанной установкой, настороженный взгляд прикован к Эл-Элу, прежде чем тот задирает мокрую от пота футболку и вытирает лоб.

Эл-Эл бурчит ругательства рядом со мной. Кончики его перебинтованных пальцев ярко-красные — следы бесконечных часов непрерывных репетиций.

Слева Сид бросает бас на стойку с видом человека, которому всё нипочем, и откручивает крышку еще одной бутылки. Делает глоток и смотрит на меня с немым вызовом. Удивительно, но ритм он не потерял ни разу, так что я и не пытаюсь. Он не проблема.

— Давайте сделаем перерыв на пять минут, — рявкаю я резче, чем собирался, и бросаю взгляд на Эл-Эла.

Он смотрит в ответ с приглушенным презрением. Он прекрасно знает, что именно его бесконечные косяки мешают нам наконец добить этот трек как следует.

— Пять? Серьезно? — тянет Эл-Эл, бросая взгляд на часы над стеклянной перегородкой в папиной студии. Британский акцент в голосе только подчеркивает раздражение. — Мы, блядь, девять часов мусолим это дерьмо, приятель.

Я подхожу к старому усилителю, запрыгиваю на него, срываю часы со стены и швыряю их на пол, а затем с размаху вдавливаю в них ботинок.

— Столько, сколько, блядь, потребуется, — отрезаю я.

Папа резко вскакивает со стула, когда я направляюсь к выходу. Я вылетаю следом и делаю несколько шагов по мощеной дорожке, прежде чем резко разворачиваюсь к нему.

— Можешь ничего не говорить. Я и так знаю.

— Он просто не в форме сегодня, — спокойно отвечает он. — Всего один день, Истон. Дай ему время собраться.

Папа догоняет меня одним шагом и поднимает мои перебинтованные пальцы.

— Ты, черт возьми, кровью заливаешь свой Strat[71]. Пора сделать паузу. Ты загоняешь и ребят, и себя.

— Он может лучше, — упрямо отвечаю я. — Он играет ниже своего уровня.

— Он это знает, — спокойно говорит папа. — И именно поэтому злится еще сильнее. Просто дай ему время собраться.

Я сжимаю пальцами волосы и резко выдыхаю. Папа усмехается.

— Ты сейчас зациклился не на том. Общий звук у вас плотный, Истон. Почти идеальный. Так что дай им немного, мать его, поблажки.

— Пап, ты не можешь вмешиваться.

Сигарета болтается у него в губах, зажигалка уже в руке. Он пригвождает меня взглядом.

— Даже не начинай. Я в той комнате не сказал ни слова, пока ты сам не втянул меня в разговор.

— А ты вообще хоть раз задумывался, что это ты их нервируешь?

Он фыркает, чиркает зажигалкой и закуривает. Выпускает дым и продолжает уже спокойнее:

— Да, они профессионалы. Но ни один из них не способен по щелчку менять инструменты и играть на твоем уровне. И, слава богу, они пока этого не до конца понимают. Потому что, если поймут — это их просто раздавит. А чем чаще ты тычешь их в промахи, тем отчетливее до них доходит разница между вами.

— Ладно, — резко обрываю я, чувствуя, как адреналин постепенно сходит на нет.

Я выжат. Мы все выжаты.

Мы пахали как проклятые целый месяц, пытаясь собрать звук воедино. До старта тура осталось всего несколько дней, а мы всё еще не там, где я хочу нас видеть. И это моя ответственность. Моя вина. Я слишком долго тянул с решением о релизе, и в итоге у нас было всего несколько недель, чтобы по-настоящему сыграться.

Надо отдать им должное: всё это время они отрабатывали свои партии в одиночку, оставаясь наготове, на случай если я всё-таки решусь нажать на курок.

А теперь, когда выстрел уже сделан, давление только нарастает. День за днем.

— У тебя есть время, — говорит отец так, будто читает мои мысли. Спокойно. Уверенно. — В начале нашего первого тура мы были куда слабее, чем вы сейчас.

— Я понимаю, — повторяю я, пока он затягивается сигаретой и недоверчиво качает головой.

— Нет, не понимаешь, — говорит он. — И сама мысль о том, что они тебя боятся, просто нелепа.

Он выпускает ровную струю дыма.

— Правда в другом. Они просто не были готовы к тебе. Подумай сам, сын. Ты требуешь, чтобы они с ходу взяли трек со сложной ритмикой. Он начинается в четыре четверти, потом уходит в три, местами вообще ломает размер. Плюс смена в припеве. И всё это — песня, с которой до сегодняшнего дня они были знакомы лишь поверхностно.

Он качает головой.

— Это всё равно что сунуть, черт возьми, четырехлетнему ребенку первую в жизни скрипку и в тот же день положить перед ним ноты Моцарта.

Он ловит выражение моего лица, и уголки его губ трогает сдержанная, почти гордая улыбка.

— Не знаю, радоваться мне или беситься из-за того, что ты до сих пор мне не веришь, но, — он кивает большим пальцем за плечо, в сторону студии, — всё, что там сейчас происходит, ко мне не имеет никакого отношения.

Он швыряет сигарету на землю, давит ее носком ботинка и подходит ко мне вплотную.

— Если ты позволишь злости и раздражению взять верх, можешь прямо сейчас всё сворачивать, — говорит он жестко. — Нравится тебе это или нет, но впервые в жизни у тебя есть группа. И тебе придется научиться играть не только за себя.

Он смотрит прямо, не смягчая слов.

— Перестань быть эгоистом в своих требованиях и наконец признай очевидное: твой талант — один на миллиард. Ты лучше кого бы то ни было знаешь, как работать с другими музыкантами. Ты играл с лучшими.

— Мы можем лучше, — бурчу я.

— Совершенство — иллюзия, — отрезает он. — Половина удовольствия в группе именно в том, чтобы искать звук вместе. Давать их идеям вплетаться в твои.

Он делает паузу.

— Тебе придется ослабить контроль.

Пот на спине уже высыхает, пока я перевариваю его слова. Мне нужен душ. И сутки сна.

Если быть честным, большая часть моего напряжения вообще не имеет отношения к нанятым музыкантам, которых мы собрали несколько месяцев назад. Всё это из-за женщины, оставившей меня застрявшим между влюбленностью и ненасытным любопытством.

Я знал это еще тогда: ни время, ни расстояние, ни черта не изменят. И оказался прав.

Вместо того чтобы вариться в том, что мне неподвластно, я с головой ушел в оттачивание того, что могу контролировать.

— Ладно, — наконец говорю я.

Похоже, удовлетворенный, отец разворачивается и возвращается в студию. Я захожу следом и сразу ловлю три взгляда, поднявшиеся поверх его плеча и тревожно уставившиеся на меня. Этого хватает, чтобы его слова окончательно дошли до меня.

Я педантичен. Часто — до перфекционизма. В студии это всегда работало мне на руку: я мог закрепить мелодии и ноты именно так, как слышал их в голове. Но если я правда хочу, чтобы всё получилось, мне придется оставить часть этого перфекционизма здесь, в студии, в этих стенах.

Решение приходит быстро.

Я поворачиваюсь к Эл-Элу, с которым мы бодались в лид-партии почти два часа из-за сложности трека.

— Еще раз, — говорю я спокойно, без нажима. — В этот раз иди за мной до расхождения.

Эл-Эл формально наш основной лид-гитарист, и я ожидаю хотя бы тень сопротивления. Но он просто хрустит шеей и подтягивает ремень гитары. В тот же момент Тэк поднимает палочки. Сид, как обычно с выражением скуки, которое, кажется, у него по умолчанию, швыряет пустую бутылку в мусор и тоже пристегивает бас.

Пусть они и профессионалы, все они — опытные музыканты, которые так и не дошли до того уровня успеха, который индустрия называет «настоящим». И я гонял их без пощады. В целом они держались достойно.

Но сегодня я протолкнул их дальше предела, и это было видно по лицу Тэка. Он сам себя удивил. Для меня это стало маленькой победой. Правда, произошло это несколько часов назад, и теперь даже его адреналин начал сходить на нет.

— Мы, мать его, слишком близко, чтобы сдаться, — говорю я, по очереди глядя на каждого, и перебираю несколько аккордов, сознательно расслабляя позу. — Так что выложитесь еще семь минут. Всего семь.

Я ищу на их лицах облегчение — знак того, что это последняя попытка, но не нахожу. Они тоже хотят сделать всё идеально. И именно в этом я наконец чувствую передышку.

Я закрываю глаза и делаю медленный, успокаивающий вдох. Тэк щелкает палочками, задавая отсчет.

Уже в первую минуту что-то меняется.

Дыхание сбивается между игрой и вокалом, и я перевожу взгляд на Эл-Эла. Он заметно бледнеет, но держит ритм вместе со мной так, будто мы играем не недели, а годы.

Когда мы проходим первое сложное место, уголки моих губ сами собой приподнимаются.

И тут я вижу, как в глазах Эл-Эла снова загорается решимость. Часть уверенности возвращается.

Изнурительные репетиции сделали свое дело, но в личном плане эти парни для меня всё еще почти незнакомцы. Пока нас объединяет только одно — желание довести звук до уровня, с которым мы сможем выйти на те немногие концерты, что удалось забронировать после релиза. Я так же тщательно разобрал их слабые стороны, как и собственные. И то, что они это осознают, а отец вовремя вмешался с действительно дельным советом, когда его об этом попросили, сыграло решающую роль.

Я выкладываюсь на пределе, сходясь с Эл-Элом в жестком музыкальном поединке. Мы утолщаем лид в одном из самых печально известных металлических гитарных соло, и я буквально прожигаю каждую строку текста. Когда Тэк идеально ловит брейк, а мы с Эл-Элом без малейшего напряжения входим в полный синхрон, по венам прокатывается чистая волна победы. Последние ноты еще дрожат в воздухе, когда мы молча переводим взгляд на отца. Его ослепительная улыбка говорит всё еще до того, как он выкрикивает:

— Черт возьми, да! Вы это сделали!

Мы вчетвером взвываем от восторга. Сид тут же открывает еще одну бутылку пива, отмечая момент, и раздает холодные бутылки остальным. Я прибавляю громкость и позволяю себе просто прожить этот миг, глядя на трех мужчин, с которыми мне предстоит отправиться в путь. Путь, о котором я мечтал сотни, если не тысячи раз с того самого момента, как начал записывать музыку.

Подойдя к столу рядом, я поднимаю набросок, над которым корпел часами.

— Что скажете насчет REVERB[72]?

— R3V3RB, сокращение от reverberation — реверберация, — говорю я. — Мы хотим отдать дань музыке всех жанров во время тура, при этом представить собственное звучание, и это название подходит идеально. А тройки вместо букв E — отсылка к олдскульным виниловым пластинкам LP.

К моему удивлению, никакого сопротивления не возникает. Каждый из них по очереди и с явным энтузиазмом соглашается. В груди вспыхивает теплый, почти ошеломляющий подъем, когда мы чокаемся бутылками в честь решения, а мысль «а что, если…» скользит в сознании, расширяя дорогу впереди — за пределы тех ментальных границ, которые я сам себе поставил.

Чокаясь с ребятами, я осознаю: у меня наконец есть та поддержка, на которую я надеялся и которую ждал с самого начала. Пусть мы не нашли друг друга по какому-то мистическому принципу судьбоносного совпадения, как в историях, что я читал раньше, но в том, что мы выбрали друг друга, есть смысл. Для каждого из них здесь есть место. И для меня тоже.

Переход от «я» к «мы» дается непросто, но именно отказ от полного контроля и становится нашей настоящей точкой отсчета.

В этот момент я понимаю: есть только один человек, с которым мне хочется разделить эту эйфорию. И именно то, что она не ответила ни на один мой звонок за последний месяц, удерживает меня от попытки это сделать.

Она сознательно поставила нас по разные стороны тупика.

Чувство победы тает с каждой секундой из-за ее прямого отказа, и только сейчас я по-настоящему ощущаю сокрушительный вес слова, которое ненавижу больше всего — «нельзя».

Я позволяю себе немного злиться на нее за это. За то, что именно ее выбор сделал это слово частью моей реальности. Все попытки вернуться в то эйфорическое состояние, которое мы однажды создали вместе, оказываются бесполезными. Чем упорнее она держится своей позиции, тем сильнее растет мое раздражение. И всё чаще я прихожу к выводу: в ней куда больше злодейки, чем она сама готова признать.

День за днем она крадет мой внутренний покой своей холодной отстраненностью и намеренным отсутствием. Как бы она ни старалась делать вид, что ничего не произошло, я уверен: я был не единственным, кто почувствовал тот сдвиг, то откровение между нами, особенно в последние часы, проведенные вместе. Она может сколько угодно изображать безразличие и неведение, но я чувствовал это слишком ясно, и с ее стороны тоже, чтобы поверить в обратное.

Она дала понять предельно ясно: в вопросах любви и верности Нейту Батлеру я для нее не соперник. И на это у меня нет ни малейшего влияния.

Возможно, она и сама стервятник. Она выбрала меня, обглодала до кости и поселилась в моей голове, не оставляя покоя ни днем ни ночью.

Допив пиво и чувствуя, как внутри закипает злость из-за бесконечного списка «нельзя», связанного с Натали Батлер, я делаю единственное, что мне остается. Позволяю новой группе заглушить всё остальное и стереть ее черты до размытых, болезненных контуров.