Here with Me

Натали

Месяц спустя…

— Земля вызывает Натали.

Холли нетерпеливо щелкает пальцами у меня перед носом, и я выныриваю из очередного зависания. Раннее летнее солнце жарит плечи, я опускаю вилку, застывшую на полпути ко рту.

Еще секунду назад я была в пикапе Истона. Волосы хлещут по лицу, он бросает на меня взгляд, наши глаза встречаются, и внутри неизбежно пробегает разряд. Возвращаясь в реальность, я резко перевожу взгляд на Холли и торопливо извиняюсь:

— Прости, пожалуйста. Ты о чем-то говорила?

— Это уже третий раз за пятнадцать минут, — сухо отвечает она, сверля меня взглядом. — Я не собираюсь повторять всё по новой. Что с тобой вообще происходит?

Истон снова звонил. И я снова не ответила.

— Такое ощущение, что ты улетаешь каждый раз, когда разговор доходит до самого интересного.

— Извини, — бормочу я. — Я же говорила, что пашу без продыху. Просто устала.

— Ну да, — фыркает она. — Но ты не единственная. Или ты забыла, что я только что выпустилась?

— Знаю. Я там была, — улыбаюсь я. — И я правда тобой горжусь.

Похоже, на данный момент ее это устраивает. Холли проводит ухоженным пальцем по глянцевому темно-каштановому хвосту и смотрит на меня тем же, настойчивым, почти умоляющим, взглядом.

— Нам нужно развлечься. У меня еще две недели до стажировки. Может, свалим куда-нибудь на выходные?

— У меня завал по работе. Сейчас не лучшее время.

— У тебя всегда завал, — ноет она. — Ну же. Если подключить Дэймона, можем рвануть в Новый Орлеан и снять безумно дорогой номер за его счет.

— Может быть, — уклоняюсь я, старательно не глядя на телефон, лежащий экраном вниз на столе.

Истон звонит мне уже два месяца. Два раза в неделю. И каждый раз я не беру трубку. Он дает гудкам уйти в голосовую почту, а потом я снова и снова нахожу там одно и то же сообщение: тишину, случайные фоновые шумы, будто он собирался что-то сказать… и в последний момент передумал.

Никаких сообщений. Только эти два звонка в неделю. Без слов.

Я воспринимаю это как справедливое наказание, потому что отчаянно хочу услышать от него хоть что-нибудь и всё равно не решаюсь ответить.

К тому моменту, как самолет приземлился в Остине, Истон уже выпустил свой первый сингл. Я до сих пор не могу до конца осмыслить тот шок, который испытала, услышав эту новость по дороге домой. Я лихорадочно переключала станции, пока наконец не поймала нужную волну.

И это была не просто какая-то песня.

Это была та самая песня. Та, под которую всего за несколько часов до этого мы занимались безумным сексом, перевернувшим для меня всё.

Казалось, он зовет меня обратно.

Как только сингл Истона вышел в эфир, он мгновенно разлетелся по форумам и медиа-площадкам. Его умудрились упомянуть даже на ESPN[73] во время спортивного эфира.

В итоге полное отсутствие маркетинговой кампании обернулось лучшей рекламой из возможных. Постоянная ротация на радио, уважительные отклики от других музыкантов — всё сработало именно так, как должно. И сама музыка, и новость о внезапном, никем не анонсированном релизе разошлись по медиа пространству, как лесной пожар.

Рози была в бешенстве. Ее опередил не кто-нибудь, а сам объект материала. Этот факт до сих пор вызывает у меня тайную улыбку. Каждый день.

Меньше чем через неделю Истон выложил альбом целиком. Вместе с ним появился и тот самый текст, который я набрала в самолете и отправила ему сообщением. Он аккуратно переставил отдельные фрагменты, превратив его в общее программное заявление для прессы, и при этом полностью сохранил мою анонимность.

Когда я это увидела, меня будто накрыло волной. Я метнулась в ванную, и мой завтрак «вышел» обратно. Слезы текли по щекам, телефон дрожал в руке, и единственное, чего мне хотелось, — позвонить ему. К этому добавилось еще одно: я просто не могла заставить себя нормально посмотреть на отца. В итоге я ушла с работы раньше.

Это был единственный день, когда я позволила себе утонуть в собственном несчастье, как озабоченная девочка-подросток, и полностью отдалась своей боли.

— Ладно, — говорит Холли, ее пальцы стремительно бегают по экрану телефона. — Я только что написала нашему парню, посмотрим, сможет ли он сорваться в спонтанную поездку.

— Он может быть нашим парнем, но вообще-то он твой, — напоминаю я. — Так, когда ты собираешься ему об этом сказать?

Она замирает, сводя вместе идеальные брови.

— Никогда. Я перерастаю эту влюбленность.

— Ты считаешь восьмилетние отношения просто влюбленностью?

— Если я так решила — значит, так и есть, — огрызается она.

— Ты вообще понимаешь, насколько ты красивая? — я подпираю подбородок ладонью, скользя взглядом по тому, как легко и естественно на ней сидит это струящееся платье-холтер. Она замирает с вилкой куриного салата на полпути ко рту, глядя на меня с недоумением.

— Он идиот, Холли, — подчеркиваю я. — И я сейчас не только про внешность. У тебя то сердце, которое ему нужно.

— Он не ищет отношений, — пожимает она плечами. — Он слишком занят карьерой и тем, чтобы трахаться ради развлечения.

Эти знакомые слова мгновенно отбрасывают меня назад, в тот самый ресторан при отеле.

— Ты трахаешься ради спортивного интереса?

— Женщины для меня не игра, так что я трахаюсь, потому что это приятно.

Боже, как же это было хорошо.

Чертовски хорошо — настолько, что мне начали сниться настоящие влажные сны, в существование которых я раньше не верила.

Перед глазами снова и снова возникает Истон: надо мной, во мне, ореховые глаза сосредоточены, рот приоткрыт. Картинка, которую я прокручивала в голове унизительное количество раз.

С раздражением хлопаю вилкой о тарелку и тяжело выдыхаю. Холли вздрагивает.

— Эй, ты чего?

— Да просто… — я теряю концентрацию из-за чертовски красивого, набирающего обороты рок-музыканта, с которым переспала два месяца назад, и мне бы очень хотелось вернуть себе рассудок. — Я… просто… скажи уже этому мужчине, что любишь его.

— Он не готов к отношениям, — спокойно отвечает она. — А я не хочу быть для Дэймона вариантом «я тебе напишу». Я лучше этого. Я стою большего. Да, мы много флиртуем и уже не раз подходили вплотную к грани, но я не готова рисковать тем, как он смотрит на нас. Это разрушит двадцать один год дружбы. Так что нет. Если корабль уплывет раньше, чем он будет готов подняться на борт, значит, так тому и быть.

Она листает телефон, но я знаю, что мыслями она всё еще здесь, в нашем разговоре.

— Почему тебя это вдруг так волнует?

— Потому что… я… — я загадываю желание на каждую падающую звезду, каждый раз, когда скачу на Перси к закату, и каждый раз, когда закрываю эти чертовы глаза. — Я просто хочу, чтобы у тебя было то, чего ты хочешь. Потому что у меня этого нет. Прости, если я давлю. Это твое решение. Просто я вижу, как идеально вы подходите друг другу, и иногда меня бесит, что вы могли бы быть вместе, но оба ведете себя как идиоты.

Она опускает вилку, взгляд скользит вниз.

— Прости, если я слишком много лет говорила о нем, — тихо добавляет она, чуть отстраняясь.

Туман в голове рассеивается мгновенно, стоит мне увидеть, как гаснет ее выражение. Я накрываю обе ее руки своими, даже ту, в которой всё еще вилка, и она округляет глаза от моего внезапного порыва.

— Никогда. Даже не думай так. Никогда. Ты можешь говорить о моем другом лучшем друге сколько угодно, слышишь? Скажи, что слышишь меня.

Я отпускаю ее, и она улыбается.

— Что?

— Ты любишь меня, — заявляет она. — Очень.

— Черт возьми, еще как. И Дэймона я люблю не меньше. Просто хочу, чтобы вы уже наконец сошлись. Вот и всё.

— Может быть, когда-нибудь, — вздыхает она. — Но ты забываешь одну важную вещь.

— Какую?

— Он никогда не говорит с тобой обо мне.

— Говорит, — отвечаю я и делаю глоток холодного чая.

— Не так, как я, — и я это знаю. Так что давай закроем тему, ладно? — она снова берет телефон и начинает листать и печатать, ее смущение слишком заметно.

Меня бесит, что я вообще затеяла этот разговор. Но еще больше тревожит мысль о том, что в следующий раз, когда ей захочется поговорить со мной о Дэймоне, она может замяться. Или, что хуже, вообще промолчит. Ирония в том, что мне самой сейчас хочется орать во весь голос… наконец-то признаться в секрете, который уже восемь недель сочится из меня сквозь кожу. Но вместо этого мне нужна ее драма, да любая драма, если уж на то пошло, лишь бы отвлечься.

Пусть Дэймон и не говорит о ней вслух в этом ключе, я слишком хорошо вижу, как с годами его взгляд на Холли меняется. И мне хочется, как следует надавать ему по ушам за то, что он сам этого не замечает. Я, конечно, этого Холли не говорю — Дэймон слишком непредсказуем. К тому же он один из самых желанных мужчин из всех, кого я знаю. Уступает разве что моему последнему любовнику, которого сейчас с каждым днем обожествляет всё больше женщин.

Как я и подозревала, отказ Истона общаться с прессой сделал его еще более притягательным для толпы. Особенно для женщин.

И он звонит мне.

Факт остается фактом: с того момента, как я оставила его в той студии, не проходит и часа, чтобы я о нем не подумала.

Как бы мне ни хотелось разложить дни, проведенные вместе, по полочкам и оставить их на своем месте, у меня не выходит. Даже если бы вышло, он всё равно был бы повсюду.

Видео с его первых концертов тура, начавшегося всего несколько недель назад, разлетаются по соцсетям с бешеной скоростью, а выступления одно за другим попадают в заголовки. С тех пор как он выпустил False Image, мир делает для него только одно — поклоняется.

И название, кстати, попало точно в цель. Альбом действительно о том, чем на самом деле является слава, и о том, как легко она искажает всё вокруг.

Критики наперебой осыпают комплиментами этого вундеркинда, который разорвал привычную монотонность и ворвался на сцену, как «Элвис нашего времени» — формулировка Wall Street Journal, не моя.

Он звонит мне.

А я не отвечаю.

Мысль о том, что однажды он перестанет звонить, тяжелым грузом оседает где-то внутри. Но еще страшнее сама идея быть для него кем-то значимым и при этом бороться за его внимание со всем этим безумным миром. Это просто за гранью моего понимания.

— Слава богу, мне не приходится с подобным разбираться, — говорю я вслух.

— Ну ты и стерва, — прилетает в ответ.

Я быстро поправляюсь:

— Я про свидания. Нравлюсь я ему или нет? Есть ли у него больше одной любимой позы? И вообще, стоит ли он моего времени?

Холли смеется, пока я демонстративно закатываю глаза.

— Если кому и пора снова запрыгнуть в седло, не считая Перси, в миссионерской позе или без, так это тебе. Сколько уже прошло с тех пор, как ты рассталась с Карсоном? Год? Больше?

— С кем? — язвлю я.

Она бросает на меня убийственный взгляд.

— Вот именно. Но всё же.

— Я никуда не тороплюсь. Я не говорю, что лавочка закрыта, но и разрываться в поисках «приличного свидания» точно не собираюсь.

— Да тебе и стараться бы не пришлось. Серьезно, ты вообще понимаешь, какая ты красивая? В этом году твое тело просто огонь, детка. Посмотри на себя: подтянутая, загорелая.

Боль, оставшуюся после Сиэтла, я пустила в дело. Последние недели я буквально выжимала себя в зале, тренировалась жестче, чем когда-либо раньше.

— К черту мужчин, — заявляю я, сжимая ее ладонь. — К черту секс. Давай просто встречаться друг с другом.

— Это называется дружба, — фыркает она. — Прости, но секс мне всё-таки нужен. Ты это, чесночные тосты есть собираешься?

— Нет.

— До сентября без хлеба?

— Ага, — подтверждаю, коротко кивнув.

Она тут же конфискует мой тост и бросает взгляд на часы в телефоне.

— Черт. Дэймон пишет, просит перенести. С вами двумя, трудоголиками, я никогда не выберусь на уикенд. Мне нужны новые друзья.

— Удачи найти получше, — поддеваю я.

— Факт. Ладно, мне пора.

Она встает, наклоняется и смачно чмокает меня в щеку. Я изображаю отвращение и вытираю место салфеткой, пока она выходит на патио и бодрым шагом направляется к своему Audi, напоследок одаривая меня фирменным взмахом руки.

— На завтра ничего не планируй. Я покопаюсь и посмотрю, во что нам можно вляпаться.

— Ладно. Люблю тебя.

— И я тебя.

Допивая последний глоток чая, я смотрю, как она отъезжает. Холли — одно из самых больших благословений в моей жизни. Мы прошли вместе всё: от подгузников до всех неловких этапов подросткового взросления и дальше. И хотя Холли — та самая подруга, которая всегда рядом и не предаст ни при каких обстоятельствах, всё, что произошло между мной и Истоном, я оставила только себе. Поэтому с болью и тянущим желанием мне пришлось справляться в одиночку.

Из Сиэтла я уехала далеко не невредимой.

Это стало очевидно в тот момент, когда после рейса я села за руль и увидела в зеркале заднего вида свое лицо, покрытое следами высохших слез.

Первую неделю мне казалось, будто я скрываю от всех расставание, особенно от родителей. И это было самым тяжелым. Хотя задача выглядела почти невыполнимой, я всё равно почти каждый вечер ездила к ним и садилась на Перси, катаясь до тех пор, пока ноги не немели.

Ирония в том, что после самого романтичного эпизода в моей жизни я осталась разговаривать с четырехногим лучшим другом, который, увы, не мог дать ни единого совета. Зато езда на Перси, как и всегда, действовала успокаивающе.

Когда первые дни, пропитанные виной, остались позади, а я так и не позволила себе ни одного разговора с отцом не по работе, я решила, что смогу просто переждать это. Дать вине выдохнуться. Справиться, если буду держать свой секрет при себе.

Срыв случился через неделю, когда раздался первый звонок от Истона. Мне понадобилось всё мое самообладание, чтобы не ответить.

Проблема в том, что я сама хочу, чтобы его звонки не прекращались, и при этом не могу заставить себя написать ему и попросить остановиться. Хотя где-то в глубине понимаю: этим я лишь оттягиваю неизбежное.

Увы, тот самый трудоголичный круговорот, от которого я пыталась сбежать, улетев в Сиэтл и который сама признала одной из своих проблем, я возобновила с прежней яростью. Истон сказал мне это прямо: если я ничего с этим не сделаю, дальше ответственность будет лежать только на мне.

Я знаю, он бы разочаровался, узнай, что я снова подвела саму себя.

Мое временное лекарство оказалось простым и разрушительным одновременно. После изматывающего дня в редакции я проводила вечера, снова и снова прокручивая в голове спонтанность Сиэтла. Теряться в этих воспоминаниях было почти блаженством, даже если потом приходилось пробираться через собственное пекло, ворочаясь среди ночи и воюя с подушкой в попытке уснуть.

Папа, кстати, был приятно удивлен, увидев, как я включилась на полную, и сказал, что эта поездка пошла мне на пользу. По его словам, время вдали действительно сотворило со мной чудо.

Но дело было не во времени. Дело было в нем и в том, как всё в нем сошлось воедино и зацепило меня: его честность, его наблюдательность, наши спонтанные музыкальные вечера, наши блуждания без цели. Теряясь вместе с Истоном, я обнаружила в себе новые стороны — те, что отчаянно не удовлетворены тем, как я живу сейчас.

Первые несколько дней я почти не вынимала его наушники из ушей, утопая в перегрузе ощущений. В конце концов пришлось убрать их в ящик стола, решив, что слушать музыку в состоянии эмоционального дисбаланса — чистой воды мазохизм. Осознавать, что теперь мой разум навсегда привязал определенные песни к мужчине, застрявшему в точке пространства и времени, которую я не хочу пережить заново, невыносимо больно.

Мне трудно рационализировать эти чувства так же, как и хоть как-то их приукрасить. Каждый раз, когда я включаю трек из его плейлиста, я снова проживаю весь спектр эмоций того времени и неизбежно возвращаюсь к образам нас двоих, всплывающим вместе с конкретными строками.

И только потом до меня по-настоящему доходит истина о силе музыки, о которой Истон говорил так уверенно.

Вчера вечером, в магазине кормов, когда я покупала еду для Перси, из колонок заиграла старая баллада восьмидесятых, и меня накрыло прямо между стеллажами. Чуть не сорвало крышу.

Как ни странно, что бы я ни делала, я проживаю потерю Истона так, будто переживаю настоящий разрыв. Полноценный.

И это абсурдно.

Я даже по Карсону так не страдала, а мы почти год прожили вместе. И всё же то, насколько тяжело мне отпустить Истона, делает мою неловкую, почти истеричную реакцию в Сиэтле хотя бы немного объяснимой.

Это могли быть всего несколько дней, часов, минут, но они остались со мной.

Истон остался со мной. И в этом одновременно сладость и боль.

Истон по-настоящему поцеловал меня. По-настоящему трахнул меня. И я уверена, если бы мы дали друг другу шанс, он, возможно, стал бы тем, кто смог бы по-настоящему меня полюбить.

Достаю телефон и замираю. Еще один пропущенный вызов. Два за сегодня. Он почти сдается. Это лишь вопрос времени.

Аппетит пропал. Я отодвигаю вилку, опускаю солнечные очки. Короткий всплеск радости от его звонка тут же гаснет, когда его имя исчезает с экрана.

Уже в машине, с ревущим кондиционером, я нервно постукиваю большими пальцами по рулю и поглядываю на телефон, лежащий у края сумки. Экран снова загорается — пропущенный вызов от ИК.

И почти сразу — сообщение от папы. Похвала за последнюю статью.

Папа: Отличная работа. Есть несколько правок. Обсудим, когда вернешься с обеда.

Чувство вины снова побеждает.

С тяжелым вздохом убираю телефон обратно в сумку и намеренно переключаюсь на другое: газета, отец, мои цели, наши общие планы. Жму на газ, и болезненная правда окончательно оседает внутри.

Для Истона Крауна в этом уравнении места нет.