No One is to Blame

Истон

Я наматываю километры, нарочно избегая дома, прокручивая в голове последние три дня по кругу. Музыка орет, мелодии проходят сквозь меня одна за другой, но ни одна не приносит облегчения. Я переключаю трек за треком, так и не находя песни, которая смогла бы вместить весь тот хаос, в котором я сейчас варюсь.

Еще одно «впервые», которое бесит до чертиков.

Я пытаюсь убедить себя, что она всего лишь женщина, потерявшая ориентиры и приехавшая на выходные, чтобы разобраться в себе. Но это оправдание рассыпается, стоит вспомнить, что я чувствовал, когда она улыбалась. Я уже выучил ее мимику, размер ее ладоней, интонации голоса — и теперь еще и вкус ее губ.

Каждое рациональное объяснение, которое я себе подсовываю, тут же рушится, как только всплывает очередное воспоминание. Особенно то, где она стонет мое имя.

Понимая, что битва уже проиграна, я подъезжаю к дому, в котором вырос, захлебываясь ощущением поражения, и остаюсь сидеть на подъездной дорожке, желая быть где угодно, только не здесь. Руки чешутся сорваться и стать тем самым ночным стуком в ее гостиничную дверь — той ошибкой, что доводит ее до изнеможения, пока рассвет не зальет горизонт светом. Я снова сжимаю руль, удерживая себя на месте.

Когда входная дверь распахивается — явно из-за того, что я снова подъехал с этим чертовски громким ревом двигателя на папином старом классическом авто, — он появляется в проеме, а я мысленно крою и свою судьбу, и эту ночь разом.

Мне хочется злиться и быть одному, а не снова становиться объектом родительской опеки. И пока я позволяю этой динамике существовать, ничего не изменится. Папа стоит возле пикапа, который я фактически отжал у него на прошлый день рождения. Я выдыхаю и выхожу из машины.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Нет.

— Ты пил?

Отец до фанатизма строг в вопросах алкоголя за рулем — из-за аварии, в которую он попал много лет назад именно на этом пикапе. Его бесит, что я вообще на нем езжу. Но за эти дни я использовал его чаще, чем за весь прошлый год, выбирая его вместо Джоэла просто потому, что хотел побыть с Натали наедине.

— Я выпил одно пиво у башни, — устало отвечаю я. — Одно. Можно я просто почищу зубы и лягу спать, пап?

— Бля, — он виновато ухмыляется. — Понял. Прости.

— Да ладно. И не пойми неправильно, но я, черт возьми, съезжаю, как только найду жилье. Давно пора, пап. Вы с мамой не можете вечно меня оберегать.

Он медленно выдыхает и кивает.

— Твоя мама взорвется, но я понимаю.

— Спасибо. Я ей ничего не скажу, пока не буду хотя бы наполовину собран. Договорились?

— Договорились.

Мы идем к входной двери, и по дороге он явно пытается разобраться в моем настроении.

— Это из-за релиза?

— Нет.

— Ты правда собираешься оставить меня в неведении?

— В этот раз — да.

— Ладно, — говорит он, когда мы поднимаемся к двери. Уже положив руку на ручку, он оборачивается ко мне. — Даже если ты съедешь, ты же знаешь, что я всегда…

— Знаю, пап, — резко обрываю я, тоном, которого он совсем не заслужил.

Он бросает на меня внимательный взгляд, считывая напряжение в моей позе.

— Пойдем, — говорит он мягче. — Всё равно ты сейчас не уснешь.

Он внезапно разворачивается к двери, спускается по лестнице, огибая дом, и я иду за ним по мощеной дорожке. То, что он предлагает, сейчас кажется мне жалкой заменой тому, чего я на самом деле хочу.

В данный момент меня бы устроило просто смотреть, как она наблюдает за миром вокруг. Или как она смотрит на меня.

Папа набирает код на панели и открывает дверь отдельной студии, включает свет, и мы заходим внутрь. Каждый сантиметр здесь — воплощение его мечты: ультрасовременное пространство, мечта музыканта стоимостью в миллионы.

Не проходит и нескольких минут, как мы уже держим ровный ритм на барабанах, к которому присоединяются гитара и бас. Это наш ритуал — он начался, когда я был достаточно взрослым, чтобы играть, и с тех пор стал негласной договоренностью: мы возвращаемся к нему всякий раз, когда меня накрывает беспокойство или злость начинает брать верх.

Раздраженная тишина — состояние, которое я унаследовал от него. Поэтому папа всегда знал, как со мной быть, когда меня накрывает таким образом. Срывая злость на мембранах барабанов, я постепенно вхожу в раж. Тело покрывается потом, он стекает по спине, но внутреннее беспокойство не отпускает, сколько бы ярости я ни вкладывал в удары.

Ни хрена сегодня не помогает.

С трудом подавляя желание снова сесть в пикап и уехать куда глаза глядят, я бросаю взгляд на отца, и в голове начинают роиться вопросы. Правда ли мама любила другого мужчину настолько, что почти вышла за него замуж? Знает ли папа, насколько близко был к тому, чтобы потерять ее? Или именно он стал причиной, по которой всё пошло иначе?

Дрался ли он за нее с другим мужчиной? С тем самым мужчиной, который оказался отцом женщины, о которой я сейчас не могу перестать думать.

Даже если бы у меня хватило смелости задать отцу эти вопросы, он вряд ли стал бы скрывать правду. Не в таком деле.

Хотя… возможно, и стал бы.

Бог свидетель, мы с ним не раз сознательно ограничивались безобидной ложью, лишь бы не довести маму до опасного срыва. Между нами давно существует негласное соглашение — беречь ее от лишних потрясений из-за состояния, с которым она борется всю жизнь. И рисковать этим я не могу.

Именно отчаянное желание Натали оставить это открытие только между нами, и ни с кем больше не делясь, удерживает меня от слов. Вколачивая злость в инструмент, я пытаюсь понять природу притяжения и избавиться от навязчивого, грызущего изнутри желания вернуться.

Что самое хреновое?

Меня тянет к ней целиком. Даже к этому отрицанию, в котором она, кажется, давно научилась держаться на плаву. И это меня бесит.

Возможно, там ей безопасно. Но она была в безопасности и со мной, без всяких защит и укрытий. И ее обнаженная уязвимость это доказала. Только со мной.

Она призналась в этом сегодня, в тату-салоне. Как будто берегла это именно для меня. Полностью открылась. И, блядь, я хочу всё, что она мне отдала.

Усталость накрывает. Тело покрыто тонкой пленкой пота, а в голове снова и снова прокручиваются минуты и часы до этого.

Как ее светло-рыжие пряди играли на ветру в салоне пикапа. Как ее глаза цвета индиго встретились с моими. Изгиб ее верхней губы.

Ее чертовски идеальный рот и то, как он произносит мое имя. Особенно в те мгновения, когда ей не хватает воздуха.

Я могу прожить еще хоть сто лет — и всё равно не забуду, как она смотрела на меня, когда я пел для нее в отеле. Этот момент навсегда останется нетронутым в памяти. Как и наш поцелуй сегодня ночью.

Я до сих пор не уверен, кто из нас сделал первый шаг. Знаю лишь одно: раньше мне никогда не приходилось сомневаться в том, кто начал.

Никогда в жизни я не терял себя в ощущениях так, как тогда.

Как бы нелепо это ни звучало, всего за несколько дней я оказался полностью, чертовски безнадежно очарован Натали Батлер.

Тупая, тянущая боль нарастает, пока я перебираю в голове короткий список номеров, по которым можно позвонить без обязательств — быстрые, ни к чему не привязывающие варианты, способные хоть немного притупить это зудящее, не отпускающее напряжение. Теплое тело, в котором можно раствориться. Хоть какое-то облегчение.

Ответ приходит почти сразу, и он один:

Натали: Номер 212. Отель Edgewater.

— Блядь!

Папа резко вскидывает голову на мою реплику, хмурится и замирает, опустив руки. И только тогда до меня доходит: я перестал играть. Не ушел в музыку. А ведь это то, что со мной почти никогда — никогда, блядь, — не случается.

Когда папа тянется выключить трек, я резко качаю головой, останавливая его. Понимаю, что тревожу его, но ничего не могу с собой поделать. Кладу палочки на малый барабан и выхожу из студии, не сказав ни слова.