Dive Deep (Hushed)

Истон

Натали смотрит вверх, на возвышающуюся над нами Space Needle[62]. Ни привычной колкой шутки, ни тени иронии на лице несмотря на то, что я привез ее в самое банальное туристическое место города.

Вместо этого она оборачивается ко мне и смотрит с тем самым доверчивым, глубоким взглядом. От этого в груди снова что-то ломается и раскрывается шире, словно она без всяких вопросов заходит глубже, чем я позволял кому бы то ни было.

После ужина, за которым мы ели тако, она заметно протрезвела. Разговор за столом вытащил наружу мое раздражение, а затяжные взгляды лишь усиливали напряжение, пока она ловко обходила нашу взаимную тягу, не позволяя ей вырваться наружу. Без всяких подсказок она вдруг начала рассказывать о своем детстве в Техасе, вспоминала любимого коня по кличке Перси и делилась историями о самых близких людях — Холли и Дэймоне.

Я, в ответ, рассказал больше о том, какой была жизнь в ранние годы гастролей: как учился с частным преподавателем, как, сжимая мамину руку, стоял за кулисами, как наблюдал расцвет «Мертвых Сержантов» еще до того, как меня укладывали спать оба родителя. Родители, которые в большинстве вечеров выбирали быть рядом со мной, а не сдавать меня няне ради вечеринок.

Хотя иногда — всё-таки сдавали.

В каком-то смысле мы не могли бы быть более разными. И всё же меня тянет к ней с той самой секунды, как несколько дней назад она буквально вломилась в мою жизнь. Сейчас кажется, будто между тем моментом и настоящим прошла целая вечность.

Она уже не загадка, а скорее навязчивая мысль, которую, черт побери, невозможно игнорировать. Чем дольше мы рядом, тем осязаемее становится физическое напряжение между нами, живое и пульсирующее, почти слышимое.

Во мне всё рвется схватить ее, прижать к себе, подчинить поцелуем, медленно раскрыть, попробовать на вкус, трахнуть так, чтобы слова больше не имели никакого значения. Но я знаю — она это чувствует. Она сама сказала об этом прошлой ночью.

Молча обхожу пикап и беру ее руку. Она без колебаний вкладывает свою в мою, и мне до безумия нравится, как идеально ее маленькая ладонь ложится в мою. Наши пальцы переплетаются, между нами гудит напряжение, пока мы идем к входу, не говоря ни слова. Через пару минут, несмотря на ее протест, я убираю кошелек обратно в джинсы, забирая билеты, а она тем временем окидывает взглядом сувенирную лавку, высматривая любопытными глазами, при этом крепко держась за мою руку.

Она улетает завтра.

Именно это знание разгоняет пульс, а желание, которое я подавляю уже несколько дней, грозит сорваться с цепи. Я изо всех сил отталкиваю эту мысль, вспоминая ее осторожность и просьбу прошлой ночью.

Если она не готова поддаться этому притяжению, я, черт возьми, не стану ее к этому подталкивать. Мне никогда не приходилось уговаривать женщину оказаться со мной в постели, и начинать я точно не собираюсь сейчас. Ирония в том, что физическое влечение — вовсе не главное, почему меня к ней тянет. Это ощущается иначе. По-другому. И именно потому, что я подпустил ее слишком близко. Я рассказал о себе достаточно, поделился такими вещами, которыми она при желании могла бы меня уничтожить без особых усилий. Такую власть я не отдавал ни одной женщине. Даже тем, кем когда-то был по-настоящему увлечен.

Мы подходим к лифту и ждем следующую кабинку, которая поднимет нас к вершине башни. Я достаю телефон и пролистываю музыку. Останавливаюсь на одной песне и мысленно слышу, как она начинается — мелодию, текст, каждую ноту, пока наблюдаю за Натали.

Когда ее взгляд на мгновение ловит мой, я решаю сменить тактику. Хочу хотя бы какую-то форму удовлетворения за то, от чего мы оба отказываемся, прежде чем отпустить ее. Вытащив наушники из кармана, я замечаю, как она улыбается, увидев их у меня в руках.

— Долго без этого не выдерживаешь, да? — тихо поддразнивает она, не сводя взгляда с моих губ, нависших слишком близко к ее. — Ты по-настоящему зависимый.

— Единственный мой порок, — признаю я и, откинув с ее лица мягкие пряди, аккуратно вставляю беспроводные наушники ей в уши. — Ты не пишешь под музыку?

— Не особо. То есть… это не моя привычка.

— А зря. Музыка усиливает всё.

Она скептически приподнимает бровь.

— Я люблю хорошую песню не меньше любой другой, но… всё?

— Всё, — настаиваю я. Если бы я не видел ее заплаканное лицо после того, как играл для нее вчера — ее реакцию, которую я навсегда вжег в память, я бы решил, что она куда более рациональная, чем пытается казаться.

Да, есть люди, на которых музыка действует слабее. Но к ней это точно не относится. Она просто еще не осознала, насколько музыка для нее важна.

— Для тебя она может стать таким же инструментом, как клавиатура. Музыка вытаскивает наружу то, до чего ты сама не всегда можешь добраться. Для тебя это топливо. Поверь мне.

Она медленно кивает.

— Ну… если ты так настаиваешь, тогда попробую.

Она смотрит на меня тем самым взглядом, который я вижу уже последние сутки: прикоснись ко мне. Я медленно втягиваю воздух и снова заставляю себя держать дистанцию, не накрывать ее идеальные губы своими, не присваивать их, пока секунды неумолимо отсчитывают время до прощания. Она решительно гасит нас еще до того, как мы успеваем стать очередной ошибкой, оставляя всё, что между нами было, всего лишь воспоминанием к тому моменту, когда она поднимется на борт самолета. Я понимаю ее. Понимаю по тому, что она рассказала, и по тому, как сильно всё это на нее давит. Но всё равно не могу избавиться от желания сделать ее отъезд таким же трудным для нее, каким она снова и снова делает его для меня.

Мы оба не замечаем, как подъезжает лифт — слишком погруженные друг в друга, как и все эти бесконечные минуты сегодняшнего дня. Мы возвращаемся в реальность только тогда, когда служащий падает голос, придерживая двери и приглашая нас и еще нескольких человек войти внутрь.

Мы послушно поворачиваемся лицом к стеклянной стене в задней части кабины. Пока служащий начинает тараторить факты о верхнем уровне, а лифт плавно трогается, я нажимаю play на Dive Deep (Hushed) Andrew Belle[63]. Реакция Натали мгновенная: музыка только начинается, и я чувствую, как в ней что-то меняется, как вибрация и тихий восторг поднимаются на поверхность. За стеклом медленно раскрывается панорама Сиэтла, и мы поднимаемся всё выше. Не отдавая себе отчета, Натали сильнее сжимает мою руку. Я прибавляю громкость, заглушая голос сотрудника и весь остальной мир вокруг, чтобы она услышала именно то, что я хочу ей показать.

Чем выше мы поднимаемся, тем глубже я падаю в это чувство к ней. За какие-то дни ей удалось завладеть мной и вытянуть признания, которые я не представлял возможным сказать кому-либо, тем более почти незнакомому человеку.

Когда двери открываются, я мягко веду ее наружу, на медленно вращающийся пол, подальше от любопытных взглядов, пока мягкий ритм и слова песни постепенно находят в ней отклик. Ее грудь начинает чаще подниматься и опускаться, дыхание ускоряется. Спустя минуту мы вместе стоим у стеклянной стены, за которой раскинулся залитый огнями город. Я намеренно игнорирую вид и смотрю на нее — вижу, как ее выражение смягчается, когда слова песни достигают цели. Она тоже отворачивается от панорамы и поворачивается ко мне, полностью сосредоточившись на музыке. Наши взгляды сцепляются. Губы у нее слегка приоткрыты, а мое сердце бешено колотится.

Блядь.

Я никогда в жизни не чувствовал себя настолько открытым, настолько уязвимым рядом с другим человеком. Она улетает уже через несколько часов, без малейшего желания оглянуться назад, и мне ещё никогда не было так мучительно мало времени.

Добавлять к ее растерянности свою собственную — значит только усугубить всё, а не помочь. Но сейчас, глядя на нее, я не чувствую растерянности вовсе.

Всё, что она вытягивает из меня, будто заперто внутри — сжато, удержано силой. И если я не могу позволить себе действовать, то хотя бы хочу дать ей понять, что она со мной делает.

Я делаю это через чужие слова, заимствованные, потому что так будто безопаснее для нас обоих.

Ровно до той секунды, пока она не шепчет мое имя, окончательно ломая мое терпение, и я не начинаю мысленно умолять время замедлиться… или, к черту, совсем остановиться.

Я больше не могу сдерживаться. Оглядываюсь по сторонам, убеждаясь, что мы пока одни, и медленно провожу костяшками пальцев по ее щеке.

В следующую секунду я уже выдыхаю стон в ее приоткрытые губы, а она обхватывает мой затылок, вплетается пальцами в волосы и притягивает меня к себе.

Потому что мы целуемся.

Тело напрягается от осознания происходящего, и я обхватываю ее лицо, перехватывая инициативу. Но удерживаю контроль ровно на мгновение, ровно до того, как она прижимается ко мне, будто изголодавшаяся, и мы яростно исследуем друг друга, сталкиваясь губами. Грудь взрывается от ощущения ее мягкого, жадного рта. Я сжимаю ее подбородок и вдавливаю язык в ее рот, вторгаясь, поглощая, забирая каждую секунду, что нам позволена. Она отвечает без тени сдержанности.

Желание вспыхивает мгновенно, голод становится невыносимым.

Наклонив ее голову, я кормлюсь этим поцелуем. Она раскрывается еще сильнее, и наши рты сливаются так естественно, словно всегда знали, как именно это должно быть. Трещина в моей груди распахивается в зияющую рану, и я лечу вниз, без опоры, отдаваясь тому, что чувствую, вливая себя в нее и вместе с этим вспыхивает безумная потребность обладать.

Я уже на грани, но слишком хорошо понимаю, что мы не одни. Приоткрыв глаза, ловлю боковым зрением силуэты пожилой пары неподалеку. Ее стон сливается с моим, и я позволяю себе еще одну короткую секунду, пока ее пальцы сжимаются в моих волосах, пока она втягивает мой язык. Мое тело резко откликается, и это вынуждает меня оторваться.

Я прижимаю лоб к ее лбу. Она медленно открывает глаза и с голодом шепчет мое имя, глядя на меня с растерянным вопросом: почему я остановился. Я едва заметно киваю в сторону пары. Она тут же отводит руки, ее взгляд тускнеет, и, сделав шаг к стеклу, она скрещивает руки на груди.

Взбешенный осознанием того, что я лишь на миг попробовал нечто, по чему теперь буду тосковать еще долго, я разворачиваюсь и быстрым шагом направляюсь к небольшому бару, появляющемуся на вращающемся уровне. Заказываю нам два пива. Неловко возбужденный и злой от мысли, что этот вкус был и первым, и последним, оглядываюсь и вижу Натали, застывшую у стекла, с пустым взглядом, устремленным на огни города.

С пивом в руках подхожу ближе и ловлю ее взгляд в отражении. Она смотрит на меня внимательно, не отрываясь. Не разрывая эту тонкую связь, становлюсь рядом и протягиваю пиво ее отражению. Она принимает его и тихо благодарит человека в стекле.

— Вот здесь, — говорит она, кивая на наши прозрачные силуэты. — Здесь мы можем…

Она не договаривает. И не нужно. Я смотрю на нее в отражении, и мы одновременно поднимаем бокалы, делая глоток, оставаясь в единственном месте, где нам позволено быть чем-то большим, чем выдумкой. По крайней мере, в ее голове.

Я застрял в ее загадке с той самой минуты, как в первый день она сорвалась на меня на парковке у бара. В этой женщине есть что-то, что сводит меня с ума, и, черт возьми, я наслаждался каждой секундой. Я не могу точно сказать, когда это произошло, но сейчас для меня важно лишь одно — насколько сильным стало это притяжение. Оно чужое, непривычное и при этом чертовски прекрасное.

Если бы это чувство можно было разлить по флаконам или набрать в шприц, я бы вводил его себе регулярно — даже зная, насколько оно опасно. Несмотря на ее предупреждение. Несмотря на то, что оно смертельно.

Я хочу большего.

Я хочу ее.

Даже понимая, насколько всё это может пойти наперекосяк, даже зная, что дальше завтрашнего дня это не должно зайти, я не могу перестать представлять нас по эту сторону стекла. В этой реальности. Укушенный и всё еще борющийся с ядом ее поцелуя, я лишь сильнее злюсь от того, как безжалостно время пожирает наши секунды.

Поцеловать ее было раем.

А вот трахнуть, прежде чем она сбежит от того, что сама назвала своей самой большой ошибкой, стало бы адом, на который я не хочу подписываться.

Мне даже не нужно знать, каково это — подпускать ее к себе настолько близко, чтобы понимать: это утянет меня глубже и, возможно, изменит сильнее, чем уже меняет ее внезапное появление в моей жизни. Речь больше не только о том, чего не хватает ей. Она заставляет меня думать, что и мне недостает чего-то жизненно важного.

Понимая, что мы расстались на том поцелуе, я достаю телефон, глушу рок, всё еще ревущий в наушниках, и поворачиваю ее к себе, заставляя столкнуться с реальностью по эту сторону стекла и вернуться в тот мир, в котором мы существуем.

Прежде чем мы сходим с вращающейся платформы, я снова достаю телефон, открываю камеру и навожу ее на наши ботинки: они идеально вписываются в противоположные края кадра, а между ними всего дюйм пустоты и тротуар далеко внизу. Я нажимаю на «снять». Удовлетворенный снимком, чуть корректирую экспозицию и отправляю его сообщением ей.

Когда телефон вибрирует у нее в кармане, она достает его и смотрит на экран. На припухших губах появляется грустная улыбка. Я мягко откидываю ее волосы назад, забираю оба наушника, убираю их в футляр и прячу в карман ее куртки. Взгляд у нее тускнеет, а я допиваю пиво, надеясь, что это хоть немного погасит бешеный поток крови по венам.

— Я так рада, что встретила тебя, Истон, — тихо говорит она.

Сейчас я не могу сказать того же, поэтому просто увожу ее с платформы.

— Пойдем, я отвезу тебя в отель.

По дороге вниз я не беру ее за руку и даже не касаюсь, пока мы в молчании идем к моему пикапу.

Когда двигатель заводится, она зовет меня по имени, но я игнорирую. Я знаю: какие бы слова она ни подобрала, они прозвучат как попытка меня успокоить. Это чушь, потому что она ведет ту же самую войну. Разница лишь в том, что она в ней побеждает.

— Я понимаю, — глухо говорю я, сам не будучи уверенным, что правда понимаю. Злость клокочет из-за этой гребаной ситуации. Никогда в жизни я не хотел женщину так сильно и никогда еще меня не останавливали, даже не дав шанса разобраться во всем, что происходит между нами.

Смирившись, я молчу всю дорогу до ее отеля.

Подъезжая к круговому заезду, позволяю себе еще один взгляд на нее. Ровно настолько долгий, чтобы заметить сожаление на ее лице, прежде чем резко отвести глаза и уставиться на пламя в огромном камине за стеклом.

— Во сколько у тебя самолет?

— Завтра в четыре дня.

— Напишешь, когда доберешься, чтобы я знал, что с тобой всё в порядке?

— Нет, — отвечает она с виноватой мягкостью. — Прости, но я не могу.

Я не смотрю на нее, но и так знаю: она смотрит в свое окно.

— Я не жалею, что приехала, — тихо говорит она. — Но что-то подсказывает, что еще пожалею.

Она поворачивается ко мне, а я сжимаю руль так, что костяшки белеют, и упорно не поднимаю взгляд.

— Даже не думай меня благодарить, — предупреждаю я, резко качая головой. — Не надо.

Она и не пытается. Ведь понимает, что это было бы оскорблением. Мы слишком глубоко зашли, слишком быстро стали слишком близки, чтобы сейчас отделаться вежливыми словами. Всё, что между нами есть в эту секунду, — это проклятая пустота и боль. И это всё, что я чувствую сейчас.

Слова больше ничего не значат, поэтому я молчу. Прикоснуться к ней — тоже не вариант, так что я остаюсь запертым в себе.

Я прекрасно понимаю, что это такое и чем это не является. И того, чем это не является, почти нет. Если я сейчас скажу хоть слово, это будет только правда. А правда лишь сделает всё хуже. К счастью, она избавляет меня от этого.

— Ты заслуживаешь всего самого лучшего, что ждет тебя впереди, Истон Краун. И когда это случится, я смогу спокойно сказать: «Я знала его тогда», — она колеблется, открывая дверь. — Береги себя. Я… я буду… пока.

Дверь закрывается.

Жжение в груди усиливается, когда она с силой захлопывает дверь. Я тут же жму на газ, не позволяя себе даже шанса остановить ее.

Как бы всё ни закончилось и что бы мы ни сказали друг другу, это всё равно должно было болеть. Но я не ожидал этого глухого, непрерывного удара под дых, который сопровождал меня всю дорогу домой.